В течение двадцати лет Вильнюс формировал себя как открытый, современный, многоязычный европейский город. Миграция рассматривалась здесь как источник роста города, социальной сплочённости и культурного разнообразия, где мигранты становятся полноценными членами сообщества и носителями талантов.
Сегодня в публичной коммуникации он всё чаще описывается как город «на переломном этапе», в котором формируются «гетто» и который должен защищать жителей от «проблем соседних столиц». Этот нарратив не приходит извне — он является продуктом нашей собственной политической коммуникации.
Его цена не только этическая, но и экономическая. Привлечение талантов, доверие инвесторов, потоки иностранных студентов, репутация столицы креативных индустрий — всё это формируется через нарратив. Город, который заявляет, что молитвенные дома — это «плохой сигнал», посылает сигнал и потенциальным новым жителям — тем самым, которых утверждённый в марте городской план интеграции называет новыми горожанами и талантами.
Важно отметить, что в сфере интеграции в Вильнюсе процессы по содержанию действительно идут. В меры интеграции инвестируют фонды Европейского союза, Министерство социальной защиты и труда и сама муниципальная администрация. Работают курсы по изучению языка, общественные центры, услуги по трудоустройству и ориентации. Это не фасад и не документ на бумаге, а реально действующие люди и реальные бюджетные строки.
Но именно риторика мэра Валдаса Бенкунскаса подрывает эту работу: она формирует в обществе установку, что сама политика интеграции является проблемой, а не решением. Вильнюс одной рукой инвестирует в интеграцию — другой дискурсивно лишает её легитимности. Это ветка, на которой сидят и которую сами же пилят.
Два плана, два города
Сегодня у Вильнюса есть два интеграционных плана. Один — в стратегии. Другой — в заголовках. И это планы о разных городах.
Одним понедельничным утром на Кафедральной площади, напротив окон Министерства внутренних дел, устанавливается стол с листами для подписей. Мэр Вильнюса В. Бенкунскас призывает прохожих подписаться за то, чтобы граждане не ЕС, которым продлевают вид на жительство после трёх лет, обязаны были знать литовский язык на уровне A2. За несколько дней до этого — другое публичное заявление мэра: «пока я являюсь мэром Вильнюса, строительство новой мечети в Вильнюсе <…> не будет разрешено».
Два отдельных события — одна логика. Эта логика на английском называется fear mongering, или, проще говоря, политика страха.
В случае интеграционной политики Вильнюса это не мнение, а процесс, зафиксированный анализом риторики и медиа, проведённым Diversity Development Group.
В марте–апреле 2026 года анализировалась выборка из 20 публикаций — LRT, Delfi, Lrytas, ELTA/BNS, официальные каналы самоуправления, городские порталы, авторские статьи, политическая коммуникация в соцсетях. Вывод однозначен: в публичной коммуникации доминирует рамка проблем и угроз, а сама интеграционная политика представляется более узко, чем она определена в документе.
Заявления мэра о мечети и сбор подписей на Кафедральной площади — не неожиданность, а продолжение той же модели: момент, где риторика из заголовков переходит в политическое действие.
Что такое политика страха
В академической литературе fear mongering описывается как стратегическое конструирование нарратива угрозы: обществу предлагается «народный враг» (по Стэнли Коэну — folk devil), медиа усиливают сигнал, эксперты подтверждают, политики предлагают более жёсткие меры, а общество отвечает согласием. Фрэнк Фуреди называет этот же процесс «культурой страха»: даже когда статистика внушает спокойсвтие, риторика усиливает тревожность.
Политика страха не означает прямую ложь. Она означает, что из сложного явления сознательно выбирается наиболее узкий и тревожный ракурс, который и становится основой публичного дискурса.
Важно подчеркнуть: общественная озабоченность вопросами интеграции реальна и требует серьёзного политического внимания. Вопрос не в том, говорить ли об этом, а в том, как говорить.
Три рамки, в которых говорит город
Из 20 анализируемых публикаций девять из десяти сосредоточены на литовском языке и его знании; более чем в половине встречаются «вызовы», контроль, ужесточение разрешений, «наплыв», «переломный момент» или «гетто». В то же время ключевые элементы интеграционного плана — интеркультурность, разнообразие, социальная сплочённость, экономический потенциал, привлечение талантов, конкурентоспособность города — либо почти не появляются, либо отсутствуют вовсе.
В целом доминируют три рамки. Первая — рамка контроля: интеграция как механизм регулирования и разрешений. Вторая — рамка демографической и сегрегационной угрозы: «каждый десятый — иностранец», «формируются гетто», «переломный момент». Третья — рамка утраты культурной идентичности: «на улицах не слышно литовского языка». Рамка возможностей и развития практически отсутствует.
Краткая ремарка о 10 процентах
В центре этой риторики часто появляется утверждение, что «каждый десятый житель Вильнюса — иностранец, значит формируются гетто». Однако в международной литературе нет такого универсального «переломного порога». Гетто возникают не из процентных значений, а из структурных факторов — рынка жилья, неравенства доходов, сегрегации труда, образования, дискриминации и социальной мобильности.
План интеграции Вильнюса: что содержится в документе и что звучит в публичном поле
Именно в этом и заключается главный парадокс данной коммуникации. План интеграции города Вильнюса в действительности представляет собой широкий политический документ. Он охватывает экономическую интеграцию, культурный диалог, вовлечение сообществ, доступность психологической помощи, меры в сфере образования и информирования, услуги по принципу «одного окна» и изучение языка как инструмент расширения возможностей. Это — интеграционная политика в подлинном смысле слова: условия, которые помогают человеку стать частью города, а городу — функционировать в условиях гармоничного разнообразия.
Однако в публичной коммуникации этот спектр сжат до трех элементов: владения языком как инструмента контроля, масштаба миграции и мер регулирования. Остальные 80 процентов содержания политики остаются невидимыми. Даже визуальная сторона усиливает этот сдвиг: изображения, нередко появляющиеся в коммуникации, где другие языки перечеркнуты красными линиями, в международной практике интеграционной коммуникации символизируют санкции, запрет и устранение. Это не приглашение учить литовский язык. Это сигнал о том, какие формы языкового выражения в публичном пространстве считаются нежелательными.
Международный опыт городов показывает простую вещь: раннее использование риторики сегрегации нередко не помогало решать проблемы, а напротив — затрудняло формирование доверия между местными сообществами и новыми жителями города. В этом и состоит ключевой парадокс: риторика об интеграции сама начинает разрушать логику интеграционной политики. И именно это сегодня мы видим в Вильнюсе.
Из кабинета самоуправления — в национальные заголовки
Главный вывод анализа заключается не в объемах, а в направлении. Большая часть риторики, заметной в СМИ, возникла не в редакциях. Такие ключевые слова, как «точка перелома», «гетто», «преступность», «наплыв» или «отсутствие литовского языка в публичном пространстве», сначала появляются в первичной политической коммуникации — в сообщениях Вильнюсского самоуправления, высказываниях мэра, официальных слайдах — и лишь затем воспроизводятся в публикациях и заголовках.
Это означает, что рамка, сформированная на местном уровне, успешно переносится в национальный дискурс. Когда сегодня СМИ пишут об интеграции, это, как правило, не самостоятельная редакционная интерпретация, а усиленный тон самоуправления. СМИ здесь в меньшей степени создают, в большей — цитируют. Политический месседж, сформулированный в самоуправлении, превращается в «национальный разговор об интеграции».
Так один политический актор получает то, что исследователи журналистики по-английски называют статусом primary definer — власть первым назвать явление теми словами, которыми оно затем будет обсуждаться по всей стране. Это не заговор. Это следствие того, что другие перспективы — академическая, экспертная, общественная — звучат тише, менее настойчиво и достигают лишь нишевой аудитории.
Когда нарратив переходит в практику
До сих пор речь шла о языке — о том, как одни и те же понятия переходят из сообщений самоуправления в заголовки СМИ. Однако политика страха не остается только в коммуникации. Два недавних события в Вильнюсе — заявление мэра о мечети и сбор подписей за ужесточение языковых требований — как раз и являются тем моментом, когда нарратив из риторической рамки переходит в политическое действие. Это уже не риторика. Это — материализация риторики.
Случай с мечетью: как работает рамка культурной утраты
Студент по имени Шахбаз однажды днем снял на видео свой путь на молитву. Финальный кадр — футбольная арена в Юстинишкес, где на молитву собираются сотни мусульман, живущих в Вильнюсе. В городе, где нет мечети, футбольное поле становится молитвенным домом. Именно этот образ и является подлинной «точкой перелома» интеграционной политики Вильнюса: не там, где предлагает искать риторика, а там, где городская инфраструктура уже не поспевает за реальностью.
Говоря о мечети в Вильнюсе, позиция мэра не является ни урбанистической, ни правовой. Она — риторическая. Главный аргумент состоит не в том, что происходит в Вильнюсе, а в предполагаемом «импорте» проблем из соседних столиц. Это классический прием политики страха: угроза переносится в другое время и в другое место, а местное решение преподносится как защита от того, что не произошло.
Второй шаг — «перекрашивание» фигуры: представителей сообщества называют «новыми иммигрантами», «манипулирующими», «залитыми деньгами». Однако, как напоминает глава Союза татарских общин Литвы Мотейюс Якубаускас, татарская мечеть в Вильнюсе стояла еще с XVI века и её сровняли с землей в советское время, так что это не вопрос «новых приезжих». А профессор Университета Витаутаса Великого Эгдунас Рачюс напоминает об обратной логике: видимое, открытое место для молитвы — это условие интеграции, а не угроза.
Когда сообщество собирается в официально признанном здании, оно становится частью города; когда молится на футбольной арене или в подвале, оно остается вне городского пространства. Этих голосов в коммуникации не слышно. Остается рамка угрозы — и принцип, который мы прямо сформулировали в анализе DDG: коммуникация о сегрегации не должна сама создавать ее на уровне дискурса.
Сбор подписей: замкнутый круг в реальном времени
Человек, который сегодня утром остановился у столика на Кафедральной площади, почти никогда не считает, что подписывается против чего-либо. Он ставит подпись в поддержку литовского языка — того самого, на котором его воспитывала бабушка, на котором учатся дети, на котором он видит сны. Однако подпись, поставленная под лежащим на столе документом, уже становится частью другого текста — политического давления, которое будет представлено как «мандат граждан». В форме для сбора подписей есть заголовок. На этом заголовке построена определённая риторическая рамка. И эта рамка не обязательно совпадает с намерением человека, поставившего подпись.
Вопрос, под которым собираются подписи, сформулирован заранее: граждане стран, не входящих в ЕС, обязаны через три года владеть литовским языком на уровне A2, в противном случае — лишаются разрешения на проживание. Никто публично не задаётся вопросом, является ли это эффективной мерой с точки зрения существующей международной практики; соответствует ли трёхлетний срок реальным возможностям изучения языка в Вильнюсе; не противоречит ли сама эта мера уже планируемому МВД пятилетнему сроку, о котором в апреле напоминал министр внутренних дел. Вопросов нет. Есть подпись «за литовский язык» — и она преподносится как мандат. Это тот самый механизм, который в академической литературе на английском языке называется manufactured consent («сконструированное согласие»): мнение не формируется в результате обсуждения, а создаётся в заранее сконструированном пространстве выбора.
Логика этого механизма становится ещё более очевидной, если посмотреть на исследование общественных настроений по той же теме. В заключительной части анализа DDG были рассмотрены формулировки вопросов опроса общественного мнения (Omnibus), проведённого в феврале 2026 года. О конструкции некоторых вопросов можно сказать прямо: это не нейтральный инструмент измерения, а заранее заданный контур ответа. Почему — объясняют три конкретных примера.
Первый вопрос: «Если бы действующая сейчас политика интеграции в Литве не изменилась, это увеличило бы риски для безопасности страны в будущем».
На первый взгляд это выглядит как нейтральное утверждение, с которым можно согласиться или не согласиться. На самом деле оно уже содержит ответ на ещё не заданный вопрос: в нём утверждается, что нынешняя политика проблематична и создаёт угрозы безопасности, а респондента лишь просят подтвердить это утверждение. В социологии это называется leading question — вопросом, в котором ответ частично закодирован уже в самой формулировке. Нейтральный вариант звучал бы так: «Как вы оцениваете эффективность действующей политики интеграции?» Разница лишь в нескольких словах, но это уже совершенно другой исследовательский инструмент.
Второй вопрос: «Если бы иммигранты, проживающие в Вильнюсе несколько лет, использовали литовский язык в повседневных ситуациях, иммиграция вызывала бы гораздо меньше проблем».
Это утверждение объединяет в одном предложении две разные предпосылки: во-первых, что иммиграция вообще создаёт проблемы, а во-вторых, что именно язык является главной причиной этих проблем. Респондент, согласившись со второй частью, автоматически соглашается и с первой — и наоборот.
В социологии это называется double-barreled question («двуствольный вопрос»). Подобные вопросы не включаются в серьёзные исследования, поскольку одновременно измеряют два разных явления, а полученный ответ невозможно однозначно отнести ни к одному из них.
Третий вопрос просил респондентов по десятибалльной шкале оценить «жёсткость» нынешней политики. Средняя оценка составила 3,6 балла, тогда как желаемый уровень — 8 баллов. На первый взгляд вывод кажется убедительным: люди хотят более жёсткой политики. Однако исследование даже не попыталось проверить более простой вопрос — знают ли респонденты вообще, что представляет собой нынешняя политика.
Если человек считает её «мягкой», но это мнение основано на ошибочном представлении, а не на знакомстве с реальными нормативными актами, то измеряется уже не мнение. Измеряется незнание, переодетое в костюм мнения, — и в политическом процессе оно получает такой же вес, как и информированная оценка.
Если рассматривать каждую такую формулировку отдельно, это лишь методологическая слабость. Но вместе они образуют тенденцию: исследование начинает выполнять функцию не познания, а легитимации.
(1) Коммуникация создаёт определённый нарратив. (2) Исследование, сформулированное в логике этого же нарратива, его «подтверждает». (3) Полученное подтверждение легитимирует дальнейшую коммуникацию — запрет мечети, сбор подписей, ещё более жёсткое регулирование. (4) Круг замыкается.
На следующем этапе этот процесс уже не требует ни заговора, ни дальнейшего искусственного воспроизводства. Достаточно инерции.
Почему именно сейчас?
Эту коммуникацию нельзя рассматривать в отрыве от политического календаря. Приближаются муниципальные выборы, а по мере приближения выборов политика страха всегда оказывается более привлекательной не потому, что её содержание соответствует действительности, а потому, что она работает быстрее любой политики, требующей объяснений.
Угроза не нуждается в контексте. Ей достаточно заголовка, подписи и удачно подобранной риторической рамки.
Именно поэтому содержание интеграционной политики, умещающееся в несколько десятков страниц политических документов, в публичной коммуникации сводится к трём понятиям — языку, масштабам миграции и регулированию.
Политика — процесс долгий. Избирательная кампания — короткая. Но это означает, что главная цель подобной коммуникации заключается не в решении вопросов интеграции. Её целью становится мобилизация электората через запугивание. Если назвать вещи своими именами, интеграцию снова можно обсуждать как вопрос городской политики, а не как инструмент предвыборной мобилизации.
Стоит отметить, что подобные риторические модели не являются уникальными для Вильнюса. Часть используемых сегодня в Вильнюсе риторических рамок напоминает более широкие антииммиграционные нарративы, которые в течение последнего десятилетия доминировали в коммуникации некоторых европейских крайне правых сил, особенно в Германии и Швеции.
Исследователи неоднократно обращали внимание на то, что именно такие нарративы активно усиливались российскими дезинформационными сетями с целью повышения поляризации обществ и подрыва доверия к демократическим институтам.
В заключение: нарратив возможностей
Альтернатива существует, и она изложена в самом конце анализа DDG — рядом с нарративом угроз, понятие за понятием.
Рост миграции — это не «наплыв», а рост Вильнюса и динамика рынка труда. Язык — не инструмент контроля, а средство расширения возможностей и включения человека в общественную жизнь. Сама политика интеграции — не реакция на проблемы, а инвестиция в социальный и экономический потенциал города.
Мигранты — не потенциальная угроза, а новые жители города и новые таланты. Общественный порядок — это не «риск появления гетто», а укрепление сообществ и социальная сплочённость. Культура — не утрата, а разнообразие и межкультурный диалог.
А городская идентичность — это не угроза литовскому языку, а современный, открытый европейский город, который понимает, что его главное богатство — люди: не только те, кто уже живёт здесь, но и те, кого он ещё пригласит.
Именно такой коммуникации сегодня не хватает со стороны Вильнюсского самоуправления. Она должна появиться не как элемент PR-кампании или политического маркетинга, а как чёткий и стратегический нарратив, отвечающий жителям на вопрос о том, в каком городе мы хотим жить.
Пока такого нарратива нет, подписи на Кафедральной площади собираются не за литовский язык, а за политику страха.
