Мэр Вильнюса Валдас Бенкунскас уже некоторое время активно участвует в соревновании за титул наименее социально чувствительного политика Литвы. Особенно ярко это проявляется тогда, когда вместо приглашения горожан к содержательной дискуссии о том, что растущая интернациональность означает для столицы и как отвечать на возникающие вызовы, он накапливает политический капитал, популистски раздувая тему миграции.
Это не новая и не невиданная стратегия — в расколотом и тревожном обществе тактика поиска козлов отпущения и перенаправления напряжения на уязвимые группы часто обеспечивает быструю узнаваемость и даже создает иллюзию политического видения.
Однако в выбранной В. Бенкунскасом антимиграционной риторике особенно выделяется не только передаваемая по принципу испорченного телефона информация о том, какой процент мигрантов нужен, чтобы общество достигло точки перелома, но и то, что, по его словам, происходит после пересечения этой границы. Мэр Вильнюса утверждает, что тогда начинают формироваться гетто.
Странный выбор слов и образов для мэра города, живущего в исторической тени Вильнюсского еврейского гетто. Хотя в последнее время слово «гетто» без особых раздумий используется для обозначения любой плотно заселенной национальными меньшинствами или мигрантами части города, его многослойная и зачастую трагическая история требует, чтобы по крайней мере те, кто формирует общественное восприятие публичными высказываниями, остановились и задумались о весе собственных слов.
Понятие «гетто» возникло в Венеции XVI века, где евреям разрешалось жить только на острове Каннареджо, на территории бывшей медеплавильной мастерской. Отсюда, как считают большинство историков, и происходит само слово — geto или gheto на венецианском диалекте означало просто литейную мастерскую. Плотно заселенный остров, охраняемый христианскими стражниками, которых сами жители гетто были обязаны оплачивать, не только вытеснял евреев из города, но и позволял венецианскому сенату лучше наблюдать за ними, контролировать их, облагать налогами и другими политическими средствами формировать класс второсортных и дискриминируемых горожан.
Эту практику вскоре переняли и другие города — Рим, Прага, Франкфурт. Еще более трагический оттенок слову придал Адольф Гитлер, использовавший еврейские гетто как промежуточный этап на пути к полному уничтожению евреев. В Вильнюсе в 1941–1943 годах были созданы два гетто — Большое и Малое, где в чудовищных условиях были заключены более 40 тысяч горожан еврейского происхождения. Большинство тех, кто пережил голод, вспышки болезней, холод и другие систематически создававшиеся унижения и лишения, позднее были расстреляны в Панеряй.
Современное значение — как заброшенной, бедной и опасной части города, населенной меньшинствами, — слово «гетто» приобрело в США в 1950–1960-х годах, когда из-за официальных и неофициальных сегрегационных законов и распоряжений небелое население могло жить только в определенных районах. Недофинансированные школы, слабо развитые социальные, административные и санитарные услуги, а также стратегическое безразличие городских и государственных властей создали условия, при которых выбраться из круга бедности и преступности было возможно лишь благодаря огромной удаче и решимости.
Поэтому, когда мэр Вильнюса говорит об угрозе гетто, хочется спросить его, какими именно из этих инструментов управления меньшинствами он намерен воспользоваться, ведь гетто создают не сами представители меньшинств, а городские власти. В Вильнюсе о создании или формировании гетто, пока мы смело не посмотрели в глаза собственной истории — по крайней мере той ее части, которая, например, скрыта под бывшим Дворцом спорта, — следовало бы говорить гораздо осторожнее.
