29 ноября стало известно, что Мария Колесникова, политик, одна из лидеров белорусских протестов, глава предвыборного штаба экс-кандидата в президенты Беларуси Виктора Бабарико, в тяжёлом состоянии, доставлена в одну из гомельских больниц. Как тогда сообщал телеграм-канал штаба Бабарико, Марию госпитализировали утром 28 ноября. Татьяна Хомич, сестра Марии Колесниковой, позже сообщила у себя в социальных сетях, что в тот же день, 28 ноября, оппозиционерке провели операцию и она находится в стабильно тяжёлом состоянии.
Сообщалось, что политика доставили в больницу из-за проблем с желудком, а после операции ей поставили диагноз прободная язва. Ещё чуть позже Мария была переведена обратно в медицинскую часть Гомельской исправительной колонии №4 (ИК №4), где отбывает 11-летний срок по трём статьям уголовного кодекса Беларуси.
Мария находится в заключении уже более 2 лет. Известно, что до госпитализации её поместили в штрафной изолятор (ШИЗО) на 10 суток и оттуда, она сразу же отправилась в больницу. Мария, как и 1437 политических заключённых в Беларуси, находятся в тюрьмах в нечеловеческих условиях. Белорусский режим не останавливает репрессий в отношении своих оппонентов, продолжает фабриковать политически мотивированные дела, сроки, по которым для некоторых заключённых достигают и 25 лет, их лишают связи с внешним миром и права на защиту.
Татьяна Хомич, сестра Марии, в интервью Русской службе радио ЛРТ рассказала о нынешнем состоянии Колесниковой, её восстановлении и условиях содержания в колонии.
- В данный момент ваша сестра Мария Колесникова снова переведена из больницы в колонию, с момента её госпитализации прошло уже около двух недель, могли бы вы вспомнить, как вы узнали о том, что Мария госпитализирована?
- Информация о том, что Мария находится в больнице поступила случайно, от анонимного источника, это было 29 ноября, во вторник. В этот же день адвокат Марии хотел посетить её в колонии, в Гомеле и ему отказали во встрече, сказали, что от Марии не поступило разрешения на встречу с адвокатом и буквально сразу же после этого мне пришло сообщение, что она в больнице и адвокат немедленно туда отправился, чтобы проверить эту информацию. Ему подтвердили, что она там находится. В тот же день он не смог ни встретиться с врачом, ни с кем-либо поговорить, но хотя бы у нас появилась информация, что она там.
- Вам известно, обеспечивают ли ей необходимые для восстановления условия или она содержится в общем тюремном режиме, в таком же, как и до этого?
- Сейчас она ещё находится на реабилитации, если это так можно назвать. В понедельник папа смог с ней встретиться на 10 минут, уже в медчасти в колонии. Он видел, в каких условиях она находится и убедился, что это медчасть, а не общие условия, в которых обычно живут заключённые в колонии. Потому что её ещё лечат и ещё какое-то время ей нужно находиться именно в медчасти, она не может работать. Она находится под присмотром врачей и, с их слов, ей оказывается вся необходимая помощь. Врачи заверили нас об этом ещё когда Мария была в больнице, что такая помощь и весь необходимый уход будут ей обеспечены. Я очень надеюсь, что это будет действительно так и это будет выполняться.
Хотя в понедельник, когда папа с ней встречался, Мария сказала, что сейчас то питание, которое есть в колонии, не очень ей подходит. [Медики в колонии] пообещали его пересмотреть и скорректировать, потому что, конечно, сейчас это очень важно, именно для её восстановления. Она сильно похудела, об этом говорили врачи и папа это подтвердил, когда её увидел. Именно поэтому ей, конечно, нужно хорошо питаться, чтобы набираться сил.
- Может быть, у вас есть догадки или вы обсуждали это с вашим папой, как развился диагноз, который Марии по итогу поставили – прободная язва? До госпитализации Мария на протяжении десяти суток находилась в ШИЗО. Что, как вам кажется, могло так сильно повлиять на здоровье вашей сестры: условия содержания или питания? Были ли у Марии похожие проблемы со здоровьем раньше?
- Вы знаете, раньше у неё не было жалоб на проблемы с желудком. И до её ареста, и на протяжении двух лет, которые она находится в колонии. Поэтому, возможно, это всё-таки влияние условий: это более двух лет стресса и давления, под которым она находится. Особенно, конечно, это последние дни, потому что 16 ноября стало известно, что её поместят в ШИЗО – это одиночная камера. Там очень холодно, об этом Мария [при встрече] рассказала отцу, сказала, что она практически не могла спать. Это было 10 суток. Ей постоянно приходилось двигаться и ходить по камере, чтобы хоть как-то согреться. А в последние дни, перед госпитализацией, у неё было повышенное давление, её тошнило, она теряла сознание. Уже в понедельник, 28 ноября, добавилась сильная боль в желудке и после этого её госпитализировали. То есть, скорее всего, причиной стал этот сильный стресс и условия, в которых она содержалась в последние дни в ШИЗО.
Плюс стало известно, что в тот день, 28 ноября, ей добавили ещё 10 суток в ШИЗО. Вы понимаете, человеку, которому и так было очень плохо, а она теряла сознание и у нее было повышено давление, сообщают, что будет ещё 10 суток таких же условий. Понятно, что для неё это было огромным стрессом.
К сожалению, именно таким путём мы узнаём о том, в каких условиях белорусская пенитенциарная система содержит политических заключённых.
- Вы немного сказали про условия в ШИЗО, но кроме того, что это одиночная камера, там есть ещё и много других ограничений. Что это за ограничения?
- Заключённым разрешается взять с собой минимальный набор вещей. Вы знаете, это тоже зависит от человека (сотрудника колонии), бывает, что иногда вообще ничего не разрешают с собой брать. Но тот минимум, который они могут разрешить – это зубная паста, зубная щётка, мыло, мыльница и вафельное полотенце. Непосредственно в камере находится умывальник и туалет, они не разделены перегородкой, они находятся в той же камере. Там очень холодно. Об этом рассказывала и бывшая политическая заключённая Наталья Херше, что там очень сильно сквозит и действительно невозможно спать, поэтому приходится как-то двигаться, согреваться, чтобы поспать хотя бы двадцать минут.
Их не выводят на прогулки. Обычно в виде наказания в ШИЗО отправляют минимум на 10 дней и всё это время без прогулок. Мария говорила [отцу], что её отводили в душ, но там она тоже потеряла сознание и поцарапала себе ноги. Не передают письма, не передают газеты, журналы. Конечно, там нет никакого телевизора, такого быть не может. Встречи с родными в этот период также запрещены. Должны разрешать встречи с адвокатом, но в случае с Марией, ей в этом отказали дважды. Адвокат хотел её посетить, потому что мы не знали, что с ней. Две недели назад, мы предполагали, что она в ШИЗО, но адвокат так и не смог её увидеть. Такие вот условия.
- По поводу встреч. В данный момент работу адвокатов точно так же продолжают ограничивать, и им запрещают видеться с Марией? И как регулярно ваш отец с ней встречается? А также возможно ли, что после операции и адвокаты, и ваш отец смогут чаще с ней видеться?
- Адвокат так и не смог встретиться с Марией, то есть последний раз они виделись до её помещения в ШИЗО, 17 ноября. На прошлой неделе он её пытался увидеть, когда она была в больнице, на этой неделе, когда она уже была в колонии – каждый раз ему отказывают. Мотивирует администрация колонии это тем, что в таком состоянии ей будет тяжело дойти до комнаты встреч, потому что она находится в другом здании.
Встреча с отцом скорее была исключением из правил. Я думаю, что здесь действительно сработало то внимание, которое было привлечено к этому критическому случаю с Марией и эту встречу папе разрешили, но буквально на 10 минут. Поэтому сейчас очень трудно сказать, как дальше будут проходить встречи.
Я хочу напомнить, что буквально сегодня (9 декабря) стало известно, что одного из адвокатов Марии, Владимира Пыльченко лишили лицензии. Это значит, что он больше не сможет работать с ней и её защищать. Это уже третий адвокат Марии, которого лишают лицензии. Я надеюсь, что другие адвокаты, которые с ней сейчас работают, всё-таки смогут к ней попасть хотя бы на следующей неделе, чтобы её кто-то смог увидеть и мы знали бы, что она действительно идёт на поправку.
К тому же есть и другие последствия её операции и её диагноза. Ей должны предоставить больничный на несколько недель. Сейчас это очень важно, чтобы она получала соответствующую помощь, реабилитацию, уход и её не отправили сейчас на работу. Потому что обязательное требование в колонии – это работать. На территории колонии находится швейное производство. Это женская колония, заключённые там – только женщины. Они шьют форму силовикам, для разных структур. Там есть разные специальности, но Мария работает именно швеёй. Это целый [рабочий] день, это семь часов, шесть дней в неделю. Поэтому сейчас все её силы должны быть направлены на восстановление, но никак ни на работу.
- А вы что-то знаете про отношение заключённых к Марии, какая атмосфера в колонии и как к ней относятся?
- Я знаю около 50 женщин политических заключённых, которые находятся в той же колонии, но на самом деле их намного больше. С самого начала перевода Марии в колонию, то есть с января 2022 года, ей запрещают общаться и разговаривать с людьми, особенно с другими политзаключёнными. Единственное, что она может – это улыбнуться и кивнуть, когда она их видит. Друг друга они узнают по жёлтым биркам на одежде, потому что все политзаключённые носят такую бирку на груди. Это значит, что они признаны лицами, склонными к экстремизму. На них накладываются определённые ограничения и дополнительные проверки в течение дня.
В целом жизнь в колонии и то, как её комментируют бывшие политзаключённые, протекает так, что у тебя не может быть там друзей. Очень тяжёлая и напряжённая атмосфера. Особое внимание уделяется именно политзаключённым, за малейшее нарушение правил им объявляют взыскание. Что значит взыскание? Это может быть лишение звонков или встреч с родными, следующий этап – это в том числе и помещение в ШИЗО, которое может случаться неоднократно, как мы видим по опыту с Марией и другими политзаключёнными, когда они могут находиться и до 50 дней в таких условиях. Это лишение передач, что особенно важно, потому что это дополнительные вещи, продукты, которых, конечно же, нет в колонии, их передают с воли.
Что касается звонков и встреч с родными, они проходят несколько раз в месяц, бывают и видеозвонки. У нас были видеозвонки в этом году, мы общались шесть раз, последний из них был в конце июля, я смогла её увидеть. Каждый раз на звонок даётся около пяти минут. Конечно, мы не могли обсуждать политическую ситуацию, геополитическую ситуацию, то, что происходит в мире, но хотя бы друг друга увидеть, улыбнуться, узнать, как дела, рассказать какие-то новости. В августе Марии сказали, что она больше не будет со мной разговаривать, но у неё были видео звонки с нашим папой. За этот год, помимо визита после операции, он смог увидеть её только один раз, в конце октября, на краткосрочном свидании, это четыре часа. На самом деле, таких свиданий за год должно было быть четыре, но было только одно. Потому что каждый раз для Марии находились какие-то поводы, ей объявляли взыскания, чтобы лишать её таких свиданий.
- А помимо видеозвонков, какая у вас вообще есть с ней связь? Потому что известно – особенно в последние месяцы об этом регулярно сообщается – что письма политзаключённых не доходят на волю, а политзаключённым они, наоборот, с воли не приходят. Вы получаете от Марии письма и можете ли ей писать?
- Писать я ей могу, но она действительно не получает всех писем. Она не получает письма от друзей и незнакомых людей, которые ей пишут – только от близких родственников. То же самое работает в обратную сторону. Мария продолжает писать каждый месяц по 120 писем, но письма получают только близкие родственники, и то не все. Близкие родственники – это папа, я, иногда кто-то из тёть, дядей. Из друзей вообще никто не получает её писем, это действительно продолжается уже около 10 месяцев. То же самое говорят и другие политзаключённые или их родные: что сейчас с перепиской очень сложно.
Какие-то новости можно получить, и я их получаю, когда адвокаты с ней встречаются. Опять же, это возможность узнать, как её здоровье, как у неё дела, есть ли какие-то очередные надуманные взыскания в отношении Марии.
Но да, вы знаете, на письма рассчитывать не приходится, потому что это очень нестабильный канал коммуникации. Даже если есть переписка, то письмо, которое должно идти по Беларуси один-два дня, может приходить через две-три недели.
