«Самый большой вызов — литовский язык», — признаются индийские мигранты в Литве. Но не менее сложным оказывается и другой вопрос — отношение к России и войне в Украине. Исследование антрополога Кристины Гаралите раскрывает, как историческая память и личный опыт формируют противоречивую картину взглядов и интеграции.
Завязать контакт
Начать разговор с мигрантами — задача, которая на практике оказывается куда сложнее, чем может показаться. Особенно если речь идёт о людях, живущих между культурами и нередко чувствующих себя уязвимо в новой среде. Именно с этим столкнулась антрополог, исследовательница Кристина Гаралите, изучая опыт индийских мигрантов в Литве.
«Это была новая для меня ситуация — раньше я работала в Индии, а здесь пришлось выстраивать контакт с людьми, которые живут вне своей страны и потому более осторожны», — рассказывает она.
По словам исследовательницы, ключевым вызовом стало завоевание доверия. Некоторые собеседники сначала держали дистанцию, опасаясь того, как будет использована информация. «Чувствуется, что не все на сто процентов комфортно ощущают себя в этой среде, отсюда и осторожность. Иногда интервью могут восприниматься как попытка “вытянуть” неблагоприятную для них информацию», — объясняет К. Гаралите.
Однако, как только контакт устанавливался, разговоры становились гораздо более откровенными: «Когда возникает доверие, дистанция резко сокращается, и интервью нередко становятся очень личными».
Исследование, проведённое в основном в трех городах в Литве — Вильнюсе, Каунасе и Клайпеде (трое человек были опрошены в Мажейкяй, Плунге, Паневежисе), охватило более тридцати респондентов и было посвящено вопросам идентичности мигрантов — в том числе в контексте войны России против Украины.
«Нас интересовало, как люди сами себя позиционируют — национально и транснационально, и как они воспринимают происходящее вокруг», — говорит учёная.
От работы курьером до высоквалифицироного специалиста
Одним из ключевых понятий, с помощью которых Кристина Гаралите описывает положение индийских мигрантов в Литве, становится введённый учёными — Франом Майсснером и Тильманном Хайлем термин convivial disiintegration — или, в её интерпретации, «общинная дезинтеграция». По словам исследовательницы, именно это противоречивое состояние лучше всего отражает повседневный опыт людей: «Речь идёт одновременно и о стремлении к объединению, к участию в жизни общества, и о дистанции, отстранённости. Это такие сосуществующие, порой конфликтующие способы быть».
Этот парадокс заметен уже внутри самой индийской диаспоры. Несмотря на внешнее ощущение единства, на практике сообщество неоднородно и разделено по различным линиям — прежде всего региональным и культурным.
«Наиболее отчётливо проявляется разделение между выходцами из Северной и Южной Индии, а также по принадлежности к отдельным штатам и культурным традициям», — отмечает ученый. При этом, подчёркивает она, речь не идёт о потере общей идентичности: «Это не означает, что, поддерживая свою региональную культуру, они перестают быть индийцами. Но в определённые моменты эти различия становятся значимыми и заметными».
Не менее сложными оказываются и отношения с принимающим обществом. В ходе исследования фиксировались многочисленные свидетельства дистанции — от рассказов о дискриминации до ощущения культурной разницы и неполной включённости.
«Это проявляется через личные истории, через ощущение, что ты не до конца принят», — говорит исследовательница. В то же время эти наблюдения не сводятся только к негативному опыту: параллельно существует и заметное стремление к интеграции. «Мы видим усилия участвовать, включаться, строить связи. Один из респондентов прямо сказал: “Я понимаю, что для литовцев это прозвучит сильно, но я действительно люблю Литву”», — приводит она пример.
Исследование также показывает, что за стереотипным образом индийского мигранта в Литве — чаще всего ассоциируемого с курьерами или низкоквалифицированным трудом — скрывается куда более разнообразная картина. Значительную часть респондентов составили студенты или бывшие студенты, которые пытаются закрепиться на рынке труда. Наряду с ними — специалисты высокой квалификации, работающие в международных компаниях. «Сообщество гораздо более разнообразное, чем принято думать», — подчёркивает К. Гаралите.
Отдельно она обращает внимание на мотивацию переезда. Если в случае украинцев или белорусов ключевую роль играют политические (а в случае белорусов и экономические) обстоятельства, то для индийских мигрантов это чаще экономические и образовательные причины. Однако даже здесь картина не столь однозначна.
«Есть и те, кто выбирает Литву не только из-за работы или дохода, но и ради опыта — чтобы пожить в менее “перенасыщенной” миграцией среде, в другой культурной реальности», — объясняет исследовательница.
По её словам, для части высококвалифицированных специалистов традиционные направления — такие как США, Канада или Великобритания — начинают казаться менее привлекательными именно из-за того, что там они снова оказываются внутри привычной индийской культурной среды. «В этом смысле Литва воспринимается как более аутентичный, ещё не “освоенный” опыт», — отмечает она.
Интеграция: колониальное мышление?
Говоря об интеграции, Кристина Гаралите подчёркивает: сам этот термин сегодня всё чаще вызывает споры в академической среде. «Многие исследователи критикуют понятие интеграции за то, что оно воспроизводит своего рода колониальное мышление — будто бы мигрантам навязываются определённые сложно выполнимые стандарты и ожидания», — отмечает она.
По её словам, в научных работах всё чаще предлагается говорить не столько об «интеграции», сколько о «включённости» или «участии» в обществе.
При этом полностью отказаться от этого понятия в практической политике невозможно. «Интеграция остаётся рабочим понятием, хотя и требует осторожного использования», — говорит исследовательница. В своих работах она предлагает смотреть на этот процесс именно через призму повседневного опыта самих мигрантов.
Один из ключевых вопросов исследования — какие планы у индийцев, приезжающих в Литву. Как выяснилось, чаще всего речь идёт о прагматичном выборе.
«Многие впервые узнают о Литве через посредников — образовательные или трудовые агентства. Им предлагают страну как более доступную альтернативу другим государствам Европы», — объясняет ученый. Более низкая стоимость обучения, более высокая зарплата, чем в странах Персидского залива, возможность в дальнейшем перемещаться по ЕС и искать работу в других странах — всё это делает Литву своего рода «входной точкой» в Европу.
При этом долгосрочные планы у мигрантов различаются. Часть приезжает на несколько лет — учёба или временная работа — и затем уезжает дальше, чаще всего в страны Западной Европы. Другие возвращаются в Индию, в том числе из-за сильных семейных связей. «Даже те, кто хотел бы остаться, часто говорят: у меня остаются родители, о которых нужно заботиться — и это становится решающим фактором», — отмечает она.
Тем не менее есть и те, кто остаётся и пытается закрепиться в Литве. Среди них — как высококвалифицированные специалисты, работающие в международных компаниях, так и люди, начавшие с учёбы.
«Есть истории, когда человек после университета находит работу, перевозит семью и строит здесь жизнь», — говорит Гаралите. Однако даже в таких случаях сохраняются барьеры — прежде всего бюрократические. Ограничения, связанные с покупкой недвижимости или статусом гражданина третьей страны, постоянно напоминают о положении мигранта и усложняют долгосрочное планирование.
Литовский язык — проблема
Отдельной темой становится язык. С одной стороны, большинство опрошенных признают, что именно литовский язык — главный вызов в повседневной жизни. «Когда я спрашивала, что самое сложное — большинство отвечали: язык», — рассказывает исследовательница. С другой стороны, реальная мотивация к его изучению остаётся неоднозначной.
«Долгое время многие обходились английским — и система это позволяла. Требования к уровню языка относительно невысокие, поэтому у части людей просто не было необходимости учить литовский глубоко», — объясняет она. Однако ситуация постепенно меняется — в том числе на фоне ужесточения требований в сфере обслуживания. По словам К. Гаралите, внутри самой индийской общины уже заметно «движение» в сторону изучения языка: появляются запросы на курсы, обсуждения в сообществах, попытки найти возможности обучения.
«Я присутствовала на одном мероприятии клайпедской индийской общины, и была приятно удивлена, когда ее руководитель заговорил по-литовски. Так что владеющие литовским языком люди есть», — говорит она.
При этом исследовательница подчёркивает: ожидания должны быть реалистичными. «Если человек приехал на год или два, работает по временным контрактам или постоянно перемещается — ждать, что он выучит язык на высоком уровне, не совсем корректно», — говорит она.
Говоря о повседневном опыте, К. Гаралите отмечает, что он сильно зависит от типа занятости. Люди с высококвалифицированной работой чаще оценивают жизнь в Литве позитивно. Однако среди тех, кто занят в менее квалифицированных сферах, встречаются и более сложные истории. В интервью они рассказывали о случаях дискриминации, эксплуатации и культурных барьерах по отношению к местному обществу.
При этом К. Гаралите подчёркивает, что нельзя рассматривать проблему языка исключительно как ответственность самих мигрантов. «Важно смотреть и на то, какие условия создаёт государство: насколько доступны курсы, насколько они адаптированы под разные группы, учитывают ли занятость людей, их уровень подготовки», — говорит исследовательница.
В то же время антрополог обращает внимание на постепенное изменение отношения внутри самой индийской диаспоры. «Понимание того, что без языка будет сложно, постепенно приходит. И это важный момент — когда мотивация возникает не только из внешних требований, но и из внутреннего желания быть частью общества», — подытоживает она.
Война в Украине: кого поддерживают индийцы?
Отдельного внимания в исследовании заслуживает российский контекст, который неизбежно присутствует в восприятии войны и в более широких представлениях индийских мигрантов о регионе. Как отмечает Кристина Гаралите, для многих её собеседников Россия — не просто участник текущего конфликта, а страна с длительной историей отношений с Индией.
«Во многих интервью звучала мысль о том, что Индия исторически чувствовала поддержку со стороны России, особенно в период холодной войны», — говорит исследовательница. Этот опыт, по её словам, формирует определённую инерцию восприятия: Россия воспринимается не только через призму сегодняшней политики, но и как давний партнёр, сыгравший роль в развитии страны. На этом фоне западные государства у части информантов ассоциируются с колониальным прошлым и недостаточной поддержкой в критические моменты.
Отсюда вытекает и характерная осторожность в оценках. Многие индийские мигранты, по наблюдениям антрополога, стараются избегать однозначных формулировок, предпочитая говорить о «сложности ситуации» или «необходимости учитывать разные стороны». «Это не столько пророссийская позиция, сколько попытка мыслить в логике национальных интересов Индии», — подчёркивает Гаралите.
При этом важную роль играет и дистанция: для части мигрантов война остаётся «чужим» конфликтом, происходящим в регионе, с которым они не связаны напрямую. «Им трудно эмоционально включиться в эту войну — это не их геополитическая реальность», — объясняет исследовательница.
Однако эта картина меняется по мере вовлечённости в местный контекст. Те, кто дольше живёт в Литве, общается с местными жителями, работает или учится вместе с украинцами, постепенно начинают переосмысливать происходящее. «Чем больше у человека прямых контактов, тем сложнее ему оставаться в абстрактной, нейтральной позиции», — отмечает К. Гаралите. В таких случаях в интервью появляются более эмпатичные высказывания, а иногда — и прямая поддержка Украины.
Интересно, что в отдельных историях фиксируется и более глубокая переоценка роли самой России. Один из собеседников, рассказывает антрополог, признавался, что именно в Литве впервые увидел Россию не как «традиционного союзника», а как силу, которая может восприниматься соседними странами как угроза. «Для него это было своего рода переосмысление — столкновение с другой исторической памятью», — говорит она.
