«Страна, где можно дышать» – так говорил о Литве всемирно знаменитый театральный режиссёр Роман Виктюк, скончавшийся в ноябре этого года из-за осложнений, вызванных коронавирусной инфекцией. Эти слова он произнёс в интервью программе Телевидения LRT «Русская улица» ровно 20 лет назад – в декабре 2000-го. В память о выдающемся мастере, в своём предновогоднем выпуске «Русская улица» повторила некоторые фрагменты давней беседы.
Роман Виктюк был, несомненно, всемирно известным режиссёром. Он работал в театрах Украины, России, Литвы, Латвии, Эстонии, Финляндии, США, Италии, Греции, Израиля, стран бывшей Югославии.
В конце 80-ых – начале 90-ых годов настоящим культурным шоком для советской общественности стали его спектакли «Служанки», «М. Баттерфляй», «Лолита», поставленные в Москве. Эта сенсационная трилогия являла собой манифест новой театральности и стала эпохальным театральным событием. Благодаря этим спектаклям режиссёр вмиг стяжал скандальную славу советского Дягилева и Пазолини в одном лице.
Роман Григорьевич не всегда был мастером эпатажа и скандала. Но всегда его работы отличали психологизм образов, вдумчивый подбор литературного материала и полное пренебрежение советской идеологией.
Уроженец Львова, он по окончании ГИТИСа вернулся в родной город, чтобы работать в тамошнем Театре юного зрителя. Однако малая родина не слишком одобряла творческие искания молодого таланта. Тогда он попробовал устроиться в Москве и Ленинграде – бесполезно. Правда, взяли в театр города Калинина – но оттуда тоже вскоре «попросили». И тогда Виктюк совершил авантюрный поступок, о котором ровно 20 лет назад, в декабре 2000 года, сидя в кабинете собственного московского театра, откровенно рассказал в интервью программе «Русская улица».
- Было-было. Во-первых, Украина первая меня изолировала, и мне нельзя было дома существовать. А потом уже и «цитадель коммунизма» Москва, и «колыбель революции» Петербург. Понимаешь, уже некуда? И «колыбель» против, и «цитадель» замуровали, и гнёздышко домашнее – город без любви оказался. И так далее, и так далее…
А вот здесь, в Москве, на Пушкинской площади, был переговорный пункт. Я умел бросать две монетки по 15 копеек… Потом мы это в Литве тоже очень хорошо практиковали. Помнишь на горе Дом профсоюзов? И там в фойе был этот же автомат, и там так же точно я звонил во Львов. Так вот, две монетки кидаешь, одну выбиваешь – и говори полчаса бесплатно!
И я узнал фамилии (боже-боже, это всё правду я рассказываю!) – я узнал фамилии здесь начальника в министерстве культуры СССР, который занимается республиками, – и начальников в Литве и в Эстонии. Вначале я звонил в Эстонию. Звонил, как начальник из министерства культуры СССР. Директорша этого театра мне тогда ответила, что они бы с радостью, но просто мест у них нету. Уже потом, когда я там ставил спектакли и ей напомнил о том звонке, она воскликнула: «Да что вы, что вы! Если бы я знала, что это – вы!»
И – в Литву. Я узнал телефон начальника отдела театров (тогда) товарища Якучёниса. Удивительный, замечательный человек! Мы с ним дружили – но я ему никогда не рассказал, что я себя устроил на работу в Литву. Я ему звоню как начальник из министерства культуры СССР. А он так не любил советскую власть и так боялся советской власти (как и я)! И я таким голосом нехорошим, «советским» говорю: «Есть такой талант, главный режиссёр из Калинина. Мы вам советуем его взять на работу к вам в русский театр. Он очень талантливый, перспективный, мы его поддерживаем»…
Поскольку министерство культуры СССР «рекомендовало», товарищ Якучёнис сразу взял под козырёк и направил Романа Виктюка в Русский драматический театр. Директор театра также взял под козырёк и назначил блестящего авантюриста режиссёром.
Лаконичный документ из Архива литературы и искусства Литвы:
«Прошу принять меня на работу в должности режиссёра – тарификационная ставка 150 рублей».
В Русском драматическом театре Литовской ССР Роман Виктюк работал с 1971-го по 1977 год. За это время поставил больше десяти спектаклей. Названия некоторых из них до сих пор на слуху у вильнюсцев старшего поколения: «Встречи и расставания», «Похожий на льва», «Валентин и Валентина», «Мария Стюарт», «Любовь – книга золотая»…
В интервью программе «Русская улица» 20-летней давности Роман Григорьевич вспоминал, что театральное начальство относилось к нему насторожённо, но терпело: как-никак он был «ставленником» свыше.
И ещё легендарный режиссёр говорил, что, по его убеждению, директор театра, принявший его на работу, был представителем спецслужб. И приводил тому подтверждения.
- Вот радиоцех со мной дружил. Это те, которые музыку дают во время спектакля, а музыка для меня – всё! И этот радиоцех мне по секрету сказал, что весь театр радиофицирован, что подслушивают разговоры везде в театре. Можешь себе представить? И приезжает замечательный из Абхазии драматург Александр Владимирович, пьесу которого я ставил. И что делает этот работник КГБ? Он его встречает радушно в кабинете (вот так, как сейчас), просит: «Я на минуту выйду, сейчас я приду». Он уходит, и вдруг Александр Владимирович мне жестами делает знаки, чтоб я молчал, и показывает на ящик в столе, который приоткрыт. Он мне даёт знак, чтоб я приоткрыл больше, – и там лежит микрофон.
За 6-летний период работы в Литве довелось Роману Григорьевичу пообщаться и с первыми лицами тогдашней советской республики. Как ни странно, беспартийному режиссёру, никогда не ставившему спектаклей о Ленине и советской власти, очень симпатизировал первый секретарь ЦК литовской компартии Антанас Снечкус – и даже лично приходил на генеральные репетиции.
- Вначале это было страшно, а потом это было привычно. Один раз Снечкус вот так со мной разговаривал, а директор (из-за того, что он так дрожал перед ним и его боялся) наступил мне на ногу. И уже Снечкус говорит: «Мы можем пройти», – а я двинуться с места не могу, потому что нога «полковника-майора» была тяжёлой, а он так упорно, твёрдо стоит на моей ноге. И тогда я по-польски сказал Снечкусу, что тут один человек стоит на моей ноге. А он как начал хохотать! Тот директор тоже хохочет. И он от зажима не может снять своей ножки. И тогда я так сдвинул его, и он так зашатался. И тогда Снечкус ему сказал: «Простите, мы хотим уединиться». Для директора это было потрясением, потому что я, наверное, был агентом… я не знаю, какой уже разведки. Чтобы первый секретарь ЦК и его режиссёр пошли вместе… Это для него несовместимо было, понимаешь?
По воспоминаниям Романа Григорьевича, в Литве он впервые ощутил внутреннюю свободу и возможность творческой реализации. Хотя наша республика и являлась частью советской империи, всё-таки здесь идеологический пресс не был таким тотальным.
- Это была страна, где можно было дышать. Я там первый в СССР ставил тех драматургов, которых было нельзя ставить в советской стране. А я ставил!.. Я тебе должен сказать, что тогда в Русский театр ходили так, как ни в один театр Литвы. Я это подчёркиваю! Я помню, что, когда мы играли «Валентина и Валентину» Рощина, мы сыграли раньше спектакль, нежели был в Москве. И Вампилова я там ставил первый в стране! И это шло при невероятных аншлагах! Я уже не говорю о Володине, его пьесе «С любимыми не расставайтесь», и так далее, и так далее. Может быть, потому что – Снечкус. Я не знаю. Но нет, конечно. Конечно, нет, потому что всё равно на той земле дух свободы был необходим.
Хотя Роман Виктюк в Литве очень интенсивно работал в театре, он находил время и для других занятий. Человек с обширнейшим культурным кругозором, заядлый книгочей, тут он ещё больше пополнил свой запас знаний. Он, что называется, дорвался до спецхрана.
- Я понимал, что здесь, в Литве… А это мне сказал этот директор-кагебист – что когда он с пистолетом приехал, они приходили в церковные хранилища и все книжки забирали, свозили. И у него в подвале, как он говорил… Он не мог сказать «Гоген», а произносил так, как там написано: «Гаугуин». «Сезанн» – он не мог сказать и читал, как написано: «Цезанне». И он был убеждён, что грамотно читает! «Гаугуин» и «Цезанне» у него в подвале! Что ты смеёшься? Это альбомы таких лет! А каких людей – чёрт его знает! У него были книжки Екатерины Второй! Подлинники – в подвале, закрыты на семь замков.
И вот я рассказываю тебе дальше. Я понимал, что здесь в библиотеках что-то есть. И, конечно, в Академии Наук – потрясающее хранилище спецхрана. Но это – под кагебистским надзором. Я придумал, что мне нужна какая-то книжка по Серебряному веку, по философии, – как-то обосновал. Мой кагебист подписал…
Но там была такая комнатка – один стол, окно... Ручку было нельзя брать, бумагу брать нельзя, и когда ты входишь – дверь за тобой закрывают. Значит, всё, что ты прочитаешь, – ты «не читал». Милейшая заведующая этим кабинетом, умная женщина. Я всю антисоветскую литературу выписывал! Всю! Всё, что нельзя было вообще произносить тогда – Бердяев, Мережковский, Шестов… Это то, что издавалось и в Риге, и было в Литве, и польская вся литература была фантастическая совершенно!
А была книжка такая толстая. И я, как украинец хитрый, одним глазом посмотрел: а что она там пишет? Например, я беру книжку «Ленин – палач народов». Смотрю – а у меня эта книжка не записана. Я беру дневники Николая Второго – не записано. А она мне какие-то вписывает книжки про Октябрь положительные, журналы все советские положительные… Я на неё посмотрел – а у неё непроницаемое лицо. Говорит: «Пожалуйста, на бумажке напишите, что вы будете завтра читать». Я пишу то, что мне надо. Я сияю просто! Я понимаю, какой подвиг эта женщина совершила!
К чему я веду… Я вот это всё читаю. Уже я понимаю, что мне можно и ручку проносить, я и бумагу ношу, и записываю. И на репетициях я им это всё… Всё, что я там по философии вычитал антисоветское, – я им вкладываю, вкладываю. Они повторяют…
Среди тех, кто больше всего внимал крамольным речам режиссёра, был известнейший актёр Русского драматического театра Владимир Ефремов.
- А он был такой комсомолец, папа – убеждённый коммунист… Он мне отдал всё – коммунистов, комсомольцев, Берию, Сталина… Одно было имя святое – Ленин. Как я ни подбирался к этому палачу, всё было бесполезно. Я помню этот вечер. Мы были на гастролях в Петрозаводске. Наверху в театре мы репетировали. Были он и я. Были открыты окна. И я уже такие давал факты неопровержимые! Он заплакал и закричал: «Ну хоть Ленина не забирайте!» Я говорю: «Заберу! Заберу!» Он со слезами на меня смотрел. Прошло время – и он сказал: «Вы забрали Ленина». Я говорю: «Кто остался?» Но он, правда, сказал, что я остался.
Когда были все эти перемены и распад СССР, спроси меня: кто первый вышел на площадь, кто первый обращался к людям? Мои артисты – Миша Евдокимов, Володя Ефремов, Артём Иноземцев. И когда они на следующий день приехали сюда, мы встретились в посольстве, и вдруг Володя мне сказал (вот у меня даже комок в горле): «Вы знаете, я только сейчас понял, почему вы тогда нас заставляли повторять всю философскую мысль начала века. Мы всё это говорили людям, когда произошли эти перемены». Я был счастлив. Это бывает редко, но это правда.
Но снова вернёмся в 70-е годы. Хотя сегодня в Литве принято гордиться тем, что в своё время у нас работал «сам» Роман Виктюк, архивные документы свидетельствуют о том, что ему здесь было не так уж и сладко.
Некоторые режиссёрские работы будущей звезды начальство принимало в штыки. Вот, например, приказ директора театра по поводу спектакля «Любовь – книга золотая» (документ хранится в Архиве литературы и искусства Литвы):
«Спектакль получился эклектичным по жанру, с перебором «красивости», не чётким в своём идейно-смысловом звучании. Вместо народной комедии на сцене – благостная пастораль с уклоном в мелодраматизм. В спектакле искажена тема народа…»
В конце документа – приписка рукой директора Юрьева:
«Тов. Виктюк ознакомился (читал) 3 июня 1972 года. Возражает или не соглашается со многими положениями».
А вот – производственно-творческая характеристика на режиссёра Р.Г. Виктюка:
«…он несомненно талантливый и одарённый режиссёр, но это режиссёр, увлекающийся модернистской внешне постановочной манерой решения спектаклей, без чёткого выявления и выражения идейной сущности драматического произведения. <...> Слова и дела у тов. Виктюка не всегда состоят в дружбе между собою».
И, как закономерный итог, такой архивный документ. Это письмо режиссёру от нового директора Русского драматического театра Николая Трусова:
«Прошу вас срочно прислать мне заявление о Вашем освобождении от работы, в противном случае я вынужден буду издать приказ о Вашем увольнении. Кстати, неуплата Вами членских профсоюзных взносов с апреля 1975 года механически исключила Вас из членов союза. Не думаете Вы о будущем, а время-то бежит… Жду Вашего заявления незамедлительно!»
Как мы знаем, переехав в Россию, Роман Виктюк не пропал. Он поставил множество спектаклей в различных московских театрах, несколько лет возглавлял Студенческий театр МГУ (сделав его, без преувеличения, одним из культовых культурных мест советской столицы), был приглашённым режиссёром во многих театрах по всему миру, а уже в годы перестройки создал в Москве собственный именной Театр Романа Виктюка, где мы и встретились с ним ровно 20 лет назад.
Роман Григорьевич с теплом вспоминал любимых артистов, с которыми он в своё время работал в Вильнюсе. Некоторых из них на момент нашей беседы уже не было на свете…
- Вот эти люди, которые ушли, – они всегда с тобой, если ты не зашлакован, не загрязнён ни гадостью, ни славой, ни гордыней, ни деньгами, – ничем. Они с тобой. Там встретимся.
