«Когда мы говорим, что коммунистическая система, тоталитарная система меняет человека и создает какое-то другое существо, мы обесчеловечиваем человека», - считает профессор Королевского колледжа в Лондоне Гульназ Шарафутдинова, которая недавно выпустила книгу «Вторая жизнь советского человека: переосмысление Homo Sovieticus».
Известность Шарафутдиновой пришла после выхода ее книги «Красное зеркало: Путинское лидерство и хрупкая идентичность России», в которой она объяснила, что у «России был шанс пойти по другому пути в постсоветском развитии».
В интервью LRT.lt она рассказала, почему решила деконструировать понятие советского человека: по ее мнению, принятие того факта, что общество даже в условиях тоталитарной системы, остается разнообразным, дает источник надежды, оптимизма и трансформации.
Будущее России, как считает уроженка Татарстана, - в отказе от империалистического нарратива. «Многообразие - это новая нефть России. Не только Пушкиным и Достоевским мы богаты, но и Габдуллой Тукаем, и Мусой Джалилем, хотя этих имен никто не знает», - уверена Гульназ Шарафутдинова.
- Традиционно считается, что Homo Sovieticus – это человек, подверженный влиянию советской политической системы, которая отложила как бы на нем отпечаток и создала, может быть, даже определенный тип человека. А что вы подразумеваете под этим термином?
- Вы знаете, я противник использования этого термина. И я исхожу из того, что человек есть человек везде. И человек – это существо, которое очень часто адаптируется к ситуации.
И то, как нет человека демократического, скажем, так и нет человека советского…
- Но есть демократы, есть люди, которые придерживаются демократических ценностей…
- Но в Советском Союзе тоже были люди, которые поддерживали другие ценности, чем те ценности, которые им преподносились. И более того, те ценности, которые преподносились в Советском Союзе, они не обязательно по своей сути были плохими. То есть эти ценности выглядели очень хорошо. Это ценности справедливости, благосостояния народа.
Конечно, мы можем вспомнить Джорджа Оруэлла, который написал «Скотный двор» и «1984», он писал про тоталитарной системы, и про то, что происходит с поведением человека в тоталитарных системах.
И, скажем, можем взять Юрия Леваду, который в конце 80-х смог произвести свои общественные опросы с попыткой выработать портрет человека советского, простого человека советского. У него было понимание идеалистическое, что на Западе живут люди другого типа - они более свободные, они более либеральные, более открытые, не иерархичные. И в противопоставление вот этому идеалу создавался образ человека иерархичного, который любит и подчиняется государству, который достаточно лицемерен. Это понятие лицемерия как раз то, что от раннего Оруэлла перешло к позднему Леваде. Вот это как бы концептуальное такое развитие.
А на самом деле, вы знаете, скажем, в социологии есть много других ученых, которые изучали поведение людей во властных иерархических ситуациях.
Для примера, расскажу, что недавно я увидела в твиттере как Тимофей Милованов (бывший министр развития экономики, торговли и сельского хозяйства Украины – ред.) в Швеции общался со шведским премьер-министром. В Швеции премьер-министр гуляет, и никто на него не обращает внимания. У него один телохранитель, и никого это не волнует. А Милованов говорит, что когда он был министром, то не мог один выходить на улицу, потому что все приставали, пытались решить свои проблемы.
То есть Швеция — это, наверное, такой очень крайний пример, где отношение к власти не следует такому вот иерархической порядку, который существует в других государствах, в других культурах.
И вот эта вот иерархичность ведь не только в Советском Союзе существовала, она существует в любом государстве, где очень большая несправедливость и большой уровень бедности и неравенства.
И есть антропологи, социологи, философы, которые пытались изучить это в других странах, не в советском пространстве, а, скажем, где-нибудь в Латинской Америке, в Африке или в Азии. Есть, например, такой Джеймс Скотт. И они создали такое понятие - орудие слабых. И вот это вот все то, что мы очень так негативно оцениваем - это лицемерие, приспособленчество - эти черты, оказывается, существуют в подобных контекстах неравенства и бедности, в других культурных контекстах.
И когда мы говорим, что коммунистическая система, тоталитарная система меняет человека и суть человека и создает какое-то другое существо, мы обесчеловечиваем человека.
И если взять социологию, антропологию, как науки, то оказывается полно других контекстов, где социологи, антропологи пытались понять, как же, например, люди живут в деревнях, где они не владеют землей и как они ведут себя в отношении власти. Оказывается, вдруг это лицемерие оруэловское и левадовское превращается в то, что даже в таких ситуациях человек, даже такой маленький человек, может противостоять власти и проявлять себя, находить какие-то способы действия и сохранять свои интересы. (…)
- Вы говорите, что не надо человека обесчеловечивать. Но все равно получается, что он жертва тоталитарного режима - такая же, как, например, в Китае, в Северной Корее, в Никарагуа или в Беларуси? Или все-таки у него есть какие-то отличительные черты, о чем мы и должны говорить – какие-то объединяющие моменты, характерные именно для, скажем, бывшей советской территории?
- Если брать в большом масштабе, если вы со мной согласитесь, то нет отдельного китайского человека или азиатского человека. На Западе никто даже близко не станет обсуждать такие вещи, для них это будет расизмом.
И вот в этом смысле советского человека обсуждать я бы не хотела. Но о чем я хочу сказать? Что дает мне возможность говорить о необходимости деконструировать это понятие - Homo Sovieticus?
(…) Когда мы рассматриваем этот термин, эту терминологию, мы что-то оставляем как бы как слепое пятно. И вот фокус на советском простом человеке, он отвлекает от других моментов, которые социологи, писатели пропусти.
Это момент, который сейчас очень важен. Это такой колониальный момент иерархии этнических групп, которая существовала в советской системе и которая не была замечена социологами такими, как Левада. Хотя они должны были на это обращать внимание.
Тогда подчеркивалось, что, конечно, Советский Союз - это интернациональная система, но ведь русская этническая нация, русская этническая культура, она всегда была главенствующей центральной, государствообразующей даже в Советском Союзе. Про Россию я уже молчу.
Вот Левада много лет огромные проводил опросы, а вот измерить этот внутренний расизм, внутренний колониализм – он не сделала этого. А почему? А потому что весь акцент делался на тоталитаризм, на отсутствие свободы.
- Но, скажем, антисемитизм был распространён и был как бы на поверхности, и его не заметить было сложно.
- Да, Наталья, Спасибо. А вы когда-нибудь слышали про Homo Sovieticus как антисемита? Ведь в 1993 году вышла книга Левады «Простой человек советский», там этого нет.
Потому что антисемитизм и внутренние советские терки и иерархии в контексте Холодной войны не играли значения, потому что идеал был свободный человек на Западе. Понимаете? Поэтому я считаю, что важно думать, как эти термины создавались, как они возникали, под каким политическим давлением они возникали. И что было забыто в результате? Какие слепые пятна образовались в результате?
А вот это утверждение, что насаждался нарратив русского человека как освободителя и его цивилизационной роли в Центральной Азии, на Кавказе, это не было замечено.
В целом же про человека советского можно сказать, что он человек очень разнообразный, такой, в общем-то, обычный человек, который адаптируется к тому, что вокруг него политические институты, структура насилия, культурные какие-то моменты - в этом смысле он ничем не отличается. Любой человек всегда в какой-то степени адаптируется.
И что интересно и что важно для понимания, это то, что человек советский жил, не думая, что эта система может измениться. Это было как как погода, ты же не можешь контролировать погоду, ты же не можешь контролировать дождь или солнце? Ты адаптируется, ты берешь зонтик, ты надеваешь плащ. И поэтому в Советском Союзе люди под дождем брали зонтик, надевали плащ, или ушанки, когда было очень холодно.
Вот в этом смысле это был такой достаточно обычный человек, который пытался адаптироваться.
- Но стоит ли говорить только об этих адаптивных качествах? Ведь этот термин не зря так прижился, он такой, в общем-то, емкий. С другой стороны как правильно вы говорите, он как бы уже ставит штамп на человеке. Но не стоит ли как раз вернуть ему, может быть, то же самое прямое значение с учетом того, что происходит сейчас в России и как этот культ советского человека опять возвращается? Или вы скажете, что не надо всех под одну гребенку?
- Нет, не надо под одну гребенку. То есть если вы, скажем, человек, который работает на государство и думает о будущем России и людей, которые живут на этом пространстве, даже если вы не хотите существования этого государства, что я понимаю с точки зрения балтийских государств, и не только балтийских, вы же не тот человек и не то общество, которое скажет: «Лучше бы их вообще не было».
Потому что шаг от того, что «лучше бы их вообще не было» к тому «а давайте что-нибудь сделаем», достаточно маленький.
То есть если вы политик, который серьезно думает, то у вас будет желание не грести всех под одну гребенку, а найти источник надежды, оптимизма и трансформации.
И вот когда мы говорим, скажем, о Чеславе Милоше, Георгии Маркове, Юрии Леваде, Владимире Буковском - они же все советские люди…
- Они скорее антисоветские.
- Они антикоммунистические, да, но они советские люди. То есть они получили образование, их там вырастили, выкормили. Но даже в психологии есть такое понятие, как «групповое мышление», но всегда находится один человек, которого эта группа выжимает, потому что он не соглашается с группой, потому что он пытается задавать вопросы более критического характера. То есть, вот как раз эти люди, как Чеслав Милош и Георгий Марков, и Буковский, Солженицын, как и многие другие - они были изгнаны. И хотя они все советские люди, они были не согласны.
И точно так же сейчас в России, если мы вот эту одну рамку на всех накладываем, то что мы скажем про Лилию Чанышеву, которую в Уфе на 7,5 лет посадили? Они же русские, башкиры, татары и тому подобное. Они выросли там. И что они тоже это на лбу будут носить - Homo Sovieticus?
Вы еще находитесь на том моменте, на котором я была в 2014 году, когда я написала книжку «Красное зеркало: лидерство Путина и ненадежная идентичность России», где я пытаюсь понять, почему люди вдруг поверили Путину и почему он стал таким популярным.
- И почему?
- Эта книга создает картинку, в которой сегодняшняя Россия, Россия 90-х и советское прошлое – рассматривается в одной рамке, где я пытаюсь провести общие параллели.
Я пишу о том, что то, что мы имеем сегодня в России или, во всяком случае, точно до 2022 го года, это результат очень преднамеренной, хорошо продуманной политики национальной идентичности, которую Кремль проводил в ответ на то, что он почувствовал в 2011 м году. А почувствовал он тогда, что модернизационная экономическая стезя ведет к образованию социальных групп, которые хотят демократии и участия, хотят другого государства, и которые против коррупции.
Вот в ответ на этот запрос, который был выражен в протестах в 2011 - 2012 годах, с 2013 го года Кремль полностью меняет повестку дня и говорит: «Мы особая цивилизация. Мы великая страна».
Но почему вот этот нарратив и этот месседж стал таким важным? И здесь очень важен момент, что вот этот вот нарратив, величия и исключительности России, это было как зерно, которое попало в очень плодотворную почву.
А плодотворная почва была. И подпитывать и создавалась этим же Кремлем через создание 90-х как травмы. То есть происходило одновременно в двухтысячные годы конструирование 90-х как такой коллективный культурный социальный травмы. И было так потому, что многие прошли через тяжелые годы.
И что интересно, вот вы в Литве живете, да и я очень часто в Латвию езжу. Мой муж из Латвии, и он вспоминает 90-е годы в Латвии и говорит, что они были очень тяжелые…
- 90-е были тяжелые для всех в нашем регионе, их просто надо было пережить и идти дальше, а Россия дальше не пошла…
- А почему? А потому что в Литве и в Латвии, и в Польше, во-первых, была идея, что мы становимся европейцами. Для того, чтобы вот эту идею поддерживать, нужны, во-первых, элиты, а, во-вторых, люди, которые верят в эту идею.
Вот в России, к сожалению, элиты, которые пришли к власти, они сказали, что вообще не надо было этого делать – раньше, якобы, было лучше. И в России больше 80% тоже почувствовали, что они больше потеряли, чем приобрели.
Ведь можно было людям сказать, что эти реформы принесли вам открытость, свободу, путешествия, плюрализм, интернет, предпринимательство и т.п. Но про все это было забыто.
А людям, наоборот, дали в руки вот этот продукт исключительности сначала советской, а сейчас российской. И многим людям сегодня нечего терять, многие отправляются на войну, чтобы немножко получить денег, потому что им нечего терять. То есть социальная составляющая этой войны - это просто ужасающее отражение общества.
То есть какой мы знали Россию раньше - эта глобальная Москва, которая цвела, которая была культурной столицей, сейчас когда вся Москва уехала, ну, пусть не вся, но большая ее часть, что осталось в России? А то, что осталось, осталось очень грустное зрелище.
- И опять разрушена мечта об этом превосходстве и гегемонии, идея о том, что сейчас мы научим мир, как жить. И на что сейчас опирается русский человек? Скажем, средний человек, не тот ярый патриот и, может быть, не диссидент, для которого все понятно. А обыкновенные люди? Ведь сейчас этот момент как раз еще хуже, чем 90-е, потому что тогда все-таки еще какая-то была мечта о своем пути, о свободе …
- Да, я с вами согласна. На данный момент обычный средний человек опирается на тот круг, который рядом с ним. То есть это дети, родители, друзья.
А политика и все, что вне, воспринимается опять как та погода, которую я изменить не могу. Я сейчас от их имени говорю. Они думают так: мне очень страшно, что идет война, пусть она скорее закончится каким-то образом. Но, конечно, мы не можем проиграть, потому что Россия великая. Да, война пусть закончится, но не проигрышем, но пусть закончится, но мы не можем проиграть. Вот так.
Если говорить о будущем России, которое также важно для соседей России, надо говорить о том, в какой форме российское государство будет существовать?
Очень важный момент - это то, как люди живут в таком мультинациональном, мультиэтническом, мультикультурном, мультиконфессиональном составе. То есть это вопрос иерархии или равенства. Вопрос уважения к другому и вопрос отхода от империалистических идей, что есть западная цивилизация, которая выше других и мы, русские, часть этой западной цивилизации и поэтому мы лучше, чем все другие этнические группы. Нужна смена этих ориентиров.
И понимание того, что будущее России, если оно может существовать в таком мультиконфессиональном, мультиэтническом формате, что оно только может быть создано на идее того, что это многообразие - это новая нефть России.
И что это наша ценность, и что вот эти языки, культуры, традиции, музыка, литература, нам надо это продвигать, что не только Пушкиным и Достоевским мы богаты, но и Габдуллой Тукаем, и Мусой Джалилем, хотя этих имен никто не знает.
Вот это будущее направление, когда многообразие культур, народов и сообществ, живущих на этой территории, становится ценностью для политического образования.
Мне кажется, что вот если это государство и это сообщество людей пойдет в этом направлении, то тогда для соседних государств ситуация тоже изменится совсем в другую сторону, потому что это уважение к другим культурам и вот это не иерархическое отношение, а наоборот, взращивание многообразия и толерантность.
- Многие эксперты предрекают, что, судя по поведению России, как она ведет себя не то, что в отношении своих народов, а даже своих соседей и как она угрожает западным странам, что ей грозит отнюдь не мультикультурная процветание, а наоборот - распад. Ваша идея звучит очень идеалистически, вы в нее верите?
- Вы знаете, я верю, что будущее открыто и в нем есть много вилок, когда общество может пойти в одном или в другом направлении. И если мы вспомним историю, скажем, Германии и то, как после нацистской Германии создалось нынешнее государство Германия со всей культурой, с народом, с институтами, которые воспринимаются как немецкие сегодня, то вот эта мысль не дает мне сказать, что пройден последний рубеж, после которого российское государство не может сохраниться. Я не верю в то, что он был пройден. Мне кажется, что будущее пока еще сложно предугадать.
