«Это не язык либерализма и не язык прав человека. Люди говорят: “нам затыкают рот”, “нас душит цензура”, “мы не хотим жить в нервной обстановке”», — отмечает социолог, эксперт NEST Centre, кандидат социологических наук Элла Панеях.
По ее словам, в России постепенно формируется новая социальная среда — люди, которые долгое время считали себя аполитичными, но теперь начинают открыто выражать недовольство происходящим. Поводом для обсуждения стало антивоенное заявление бывшей гимнастки, олимпийской чемпионки Маргариты Мамун, однако, как считает Э. Панеях, это лишь один из симптомов более глубоких изменений в обществе.
В интервью LRT.lt она рассказала о новой «аполитичной медиане» российского общества, о скрытом недовольстве войной и о том, почему даже осторожные антивоенные заявления знаменитостей сегодня вызывают в России столь широкий отклик.
КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ
- Антивоенные заявления известных людей в России стали звучать чаще и «вирусятся» в соцсетях.
- Главный источник раздражения россиян — ухудшение повседневной жизни.
- В России просыпается новая социальная группа — городские, мобильные, в целом аполитичные люди.
- Власти внимательно следят за рейтингами, потому что это один из последних каналов обратной связи
- Социолог: «Кремль должен побаиваться окончания войны».
— Если говорить о протестных настроениях в России, насколько необычным выглядит антивоенное заявление олимпийской чемпионки Маргариты Мамун? Особенно с учетом того, что она живет в Москве. И насколько сейчас подобные высказывания вообще звучат часто и громко?
— Сейчас подобных высказываний стало много. Важно даже не то, что их стало много, а то, что они «вирусятся»: люди на них откликаются, перепощивают, не боятся этого риска.
Все эти высказывания разные, конечно, но в них есть нечто общее. Прежде всего — ощущение личной несвободы, давления на частную жизнь, которое люди начинают выражать.
Гимнастка сказала, что она против войны, что хотела бы, чтобы война закончилась. Кто-то проговаривает это прямо, кто-то — нет. И при этом заметно и другое: людей в первую очередь начинает волновать то, насколько политическая ситуация в стране давит на их повседневную жизнь.
— То есть стоит говорить о больших экономических проблемах населения, ограничениях интернета и так далее? Это становится таким «движком» недовольства?
— Я бы на первое место поставила перебои со связью и вообще с инфраструктурой — в широком смысле. Это буквально разрушает повседневное функционирование современного городского человека. Причем самого обычного человека, не обязательно профессора.
Например, маникюрщица рекламирует свои услуги в Instagram и там же смотрит ролики о новых техниках. Современные городские профессии завязаны на постоянное обучение, обмен информацией, телефон, интернет. Мы хватаемся за телефон каждые двадцать минут, и далеко не все из этого — развлечения. Очень многое людям действительно необходимо для жизни и работы.
На второе место я бы поставила давление консервативно-патриархальной государственной идеологии — даже не милитаризм как таковой. Давление против абортов, в целом биополитику, навязывание ранней рождаемости как нормы обществу, которое, наоборот, привыкло осознанно относиться к созданию семьи, получать образование, планировать жизнь, и это не значит, что человек «child-free».
И тут вдруг, как кто-то выразился в одном из роликов, «в школу приходит мужик в платье и начинает объяснять девочкам, что им нельзя ходить в брюках».
— Насколько важны подобные сигналы от известных людей для российского общества?
— Не для всего общества. Но есть большая группа населения, которая в целом остается аполитичной, однако именно сейчас ее повседневная жизнь вошла в прямой конфликт с новыми запретами и ограничениями. И эти люди уже не могут молчать.
Это значительная часть городского населения, не связанная с крупными иерархическими организациями. Мы не заметили, как «средний россиянин» разделился на две группы.
Есть условная «старая медиана» — например, квалифицированный рабочий или медсестра в государственной поликлинике. А есть другая группа — люди, которые не работают в больших иерархических структурах, не привязаны к месту работы, они часто работают в сфере услуг: продавцы в салонах мобильной связи, сотрудники мебельных магазинов, мастера салонов красоты, парикмахеры, маникюрщицы. У кого-то есть высшее образование, у кого-то нет, но у всех есть профессия, требующая постоянного переобучения.
Им все время приходится осваивать что-то новое. Если ты работаешь в салоне мобильной связи, тебе каждые пару недель нужно разобраться в новом устройстве и потом объяснять его покупателям.
Эти люди довольно мобильны, легко меняют работу, их трудно контролировать через работодателя. Они моложе, у них скорее всего нет детей. Их трудно контролировать через школу, через работу, через административное давление.
При этом в России сейчас практически нулевая безработица и дефицит рабочей силы, поэтому сменить работу несложно. Эти люди почти не голосуют — они моложе традиционного электората и не принадлежат к организациям, где можно «загнать» на выборы.
Они по-прежнему называют себя аполитичными — и именно среди них, как показывают исследования, сейчас меняется отношение к Путину в негативную сторону. Это очень важный феномен.
— Это такое, «тихое сопротивление», несогласие, некий протест — он способен во что-то вылиться? Они способны прийти на выборы, способны выйти на протесты? Какова дальнейшая модель их поведения?
— Пока что это недовольство. Сопротивлением это назвать трудно. Это недовольство, которое проявляется в том, что люди прислушиваются к тем, кто становится выразителями их настроений.
У них есть свои популярные фигуры — рэперы, бьюти-блогеры, Виктория Боня как символ всего этого. Видимо, и гимнастку они тоже слушают.
То есть это социальная группа со своими специфическими интересами, которые только начинают артикулироваться. Я пока не видела ни одного случая в этих «вирусящихся» роликах или обсуждениях, где кто-то прямо говорил бы: «Ребята, давайте пойдем голосовать». Надвигаются парламентские выборы осенью, но пока этого никто не формулирует.
Никто не говорит: давайте выразим позицию хотя бы тем, что придем на выборы и проголосуем — за кого угодно, против кого-то, за «Новых людей», за кого угодно, но против «Единой России». Но пока я не вижу, чтобы это оформлялось именно как электоральное поведение. Хотя «Новые люди», судя по всему, за весну немного прибавили на фоне этого недовольства.
— Когда Виктория Боня выступила с обращением к властям, пресс-секретарь президента А. Песков довольно серьезно отреагировал и сказал, что по этим вопросам «работают». В реальности это недовольство доходит до власти, на это реагируют?
— Теперь уже доходит, потому что эта группа достаточно велика, чтобы ее недовольство отражалось в формальных рейтингах — пусть даже на небольшие проценты. Но рейтинги идут вниз: и у В. Путина, и у «Единой России», и у других. «Новые люди», например, прибавили несколько процентов за три месяца, по данным вполне провластного ВЦИОМа. То есть часть этого недовольства действительно проявляется таким образом и фиксируется системой. Кроме того, я уверена, что власти внимательно мониторят интернет и видят, как люди реагируют.
Иногда говорят: «Это все инспирировано администрацией президента, чтобы посмотреть, что будет». Но в реальности — кто может “инспирировать” реакцию миллионов людей? Я вижу здесь скорее эффект распространения, почти вирусный.
Да, власть может попросить кого-то что-то сказать, но она не может заставить десятки миллионов людей одинаково отреагировать и перепостить. Это уже живая социальная динамика.
И вот эта большая группа постепенно начинает — через своих публичных фигур — вырабатывать собственный язык, чтобы говорить о своих проблемах. Это не язык либерализма и не язык прав человека. Хотя отдельные люди, как гимнастка, могут использовать слова вроде «свобода слова».
Но большинство формулирует иначе: «нам затыкают рот», «нас душит цензура», «нас пытаются запугать», «мы не хотим жить в нервной обстановке». Как социолог могу сказать: в России сейчас действительно растет уровень тревожности и депрессии. И это важный фон.
Это не «битая» группа, не те люди, которых уже полностью запугали. У них другие лидеры, и эти лидеры пока не репрессированы. Интересы распределены, пересекаются, но не объединены. Нет единой фигуры уровня А. Навального или А. Пугачевой, которая могла бы стать центром консолидации. Этих фигур много, но они разрознены, с разными аудиториями.
И пока нет точки сборки — ни организационной, ни политической. Поэтому и давление, и попытки запугивания будут долгими и довольно сложными.
— Давайте поговорим о рейтингах. Недавно государственное социологическое агентство ВЦИОМ заявило о снижении рейтинга В. Путина. Затем последовало сообщение о том, что методика опроса была изменена: вместо телефонных интервью начали использовать поквартирные обходы — «звонки в дверь», если так можно сказать, с очевидным намёком на более плотный контакт с респондентом. И в результате рейтинг, по опубликованным данным, вырос. О чём это говорит?
— Это говорит о двух вещах. Во-первых, о том, что ВЦИОМ всё ещё не рисует рейтинги произвольно: они действительно проводят опросы и публикуют результаты. И для того, чтобы изменить динамику, им пришлось менять саму методику.
Важно, что здесь речь идёт не о фальсификации данных, а о манипуляции инструментом измерения. И, судя по всему, на это ушла даже пауза в несколько недель — чтобы перестроить сам процесс сбора информации.
Во-вторых, что дальше они будут делать? Изменение методики даёт разовый эффект. Можно один раз «сдвинуть» показатели вверх или вниз, но дальше начинается новая динамика, и она уже будет зависеть от качества выборки и уровня искренности респондентов.
А искренность при поквартирных опросах, как правило, ниже — не потому что люди другие, а потому что меняется сам способ доступа к ним. Вы ограничены теми, кто открыл дверь, это уже определённая социальная группа.
Даже если формально выборка сохраняется, по факту вы чаще опрашиваете людей с более высокой лояльностью или иной структурой повседневной жизни. Человек, который сидит дома днём, и человек, который работает в малом бизнесе и постоянно в движении, — это разные жизненные миры, разные отношения к власти и разные ожидания от неё.
Поэтому поквартирные опросы в среднем действительно дают более «лояльный» результат. Но это не значит, что они полностью скрывают изменения, если те продолжаются.
— И всё-таки, если говорить в целом о рейтингах: насколько они вообще волнуют власть? Влияют ли они на политику, в том числе на войну в украине?
— Мне кажется, что до сих пор мы видели: администрация президента внимательно реагирует на изменения рейтинга. Причём не только на свои рейтинги, но и, например, на динамику рейтингов губернаторов. Были периоды, когда их беспокоило, что региональные рейтинги растут быстрее федеральных, и на это пытались как-то реагировать.
То есть они реагируют на социологию, осознавая, что это один из последних оставшихся каналов обратной связи.
Но именно поэтому возникает и обратный эффект: соблазн этот канал «подкрутить». С одной стороны, хочется понимать реальную картину. С другой — если эффективность власти измеряется через рейтинги, возникает желание, чтобы они выглядели лучше. И постепенно это приводит к разрушению самих инструментов обратной связи — так же, как раньше были ослаблены выборы и медиа.
— Перейдем к более широкому вопросу, который сейчас волнует многих: сценарии возможного окончания войны в Украине. Какие сценарии окончания войны вы видите? В исследованиях, в том числе ваших, упоминались разные модели: «немецкий», «австрийский», «афганский», даже катастрофические сценарии. Как это выглядит сейчас?
— Если говорить с точки зрения российского общества, то, на мой взгляд, если люди в Кремле в своем уме они должны побаиваться остановки войны. Так как эти риски связаны с тремя возможными последствиями.
Первое — возвращение фронтовиков. Это люди, которые приобрели опыт самоорганизации в условиях насилия. И речь не только о посттравматическом синдроме, как обычно говорят. Речь о другом — о навыках горизонтальной самоорганизации, логистики, коллективных действий в условиях отсутствия обычных институтов.
Это опыт, который включает сборы денег, обеспечение подразделений, снабжение, волонтёрские сети, взаимодействие с разными группами. И этот социальный капитал может быть перенесён в гражданскую жизнь.
В результате возвращающиеся могут оказаться гораздо более способными к самоорганизации для насилия в мирной жизни — чем это обычно бывает после войн.
Второй момент — экономико-социальный конфликт. Думаю, что многие вернутся с войны недовольными, потому что основные выгоды от войны получают сейчас не столько те, кто воюет, сколько те, кто работает на войну.
И речь не только о каких-то мифических богачах, которые делают состояния на военных заказах. Это и обычные люди, занятые в военной промышленности: им в первые годы войны заметно повысили зарплаты, их специальности стали дефицитными, работодатели вынуждены за них держаться — особенно в условиях практически нулевой безработицы.
Это люди, которые раньше не знали такого уровня жизни. Они почувствовали не только рост благосостояния, но и ощущение собственной значимости. Многие впервые стали основными кормильцами в семье — там, где раньше эту роль, например, выполняла жена.
И вот вернувшиеся с фронта увидят рядом этих благополучных соседей, которые всё это время оставались в тылу и при этом сумели улучшить своё положение. Да, военные сейчас получают большие деньги, но значительную часть они тратят на войну или просто откладывают на депозит — потому что еще делать? И здесь возникает потенциальный конфликт между «военными» и «мирными».
Есть и третья проблема. За эти годы в стране сформировалось активное провоенное гражданское сообщество — волонтёры, которые снабжают фронт, выстраивают горизонтальные связи с подразделениями, помогают конкретным людям, заводят среди военных друзей и знакомых. Это уже не абстрактная поддержка, а живые человеческие отношения, возникшие через постоянный контакт.
И именно поэтому это сообщество всё чаще раздражено тем, насколько небрежно российская армия относится к жизням личного состава. После окончания войны эти люди неизбежно зададут вопрос: ради чего были понесены все эти жертвы?
Если только власти не смогут предъявить действительно яркую и очевидную победу. Но сделать это будет трудно. С одной стороны, эти люди сами публично формируют повестку для своей аудитории, а с другой — они уже пятый год ежедневно следят за ходом боевых действий. И в их глазах, а значит и в глазах их аудитории, выдать ничью за победу будет чрезвычайно сложно.
И на этом фоне продолжает накапливаться недовольство среди той самой «новой медианы» — значительной части простого городского населения.
— В ваших статьях упоминались и более радикальные сценарии — например, революционный или сценарий тотальной криминализации. Насколько они вероятны?
— Революция, на мой взгляд, крайне маловероятна. Мы оценивали этот как очень низко вероятный, для этого Кремль должен уж очень постараться.
Для этого нужен крайне специфический набор условий, и он не складывается автоматически. Это не тот сценарий, который легко запустить или спровоцировать извне.
— Но при этом звучит тезис, что российское общество «терпеливое» и способно выдерживать долгие лишения. Об этом, недавно, в одном из своих интервью говорил экономист Игорь Липсиц. Насколько вы с этим согласны?
—Терпения у общества действительно достаточно. Но главный вопрос — а что люди вообще могут сделать в нынешней ситуации, кроме как терпеть? Если посмотреть на соотношение силовых структур и населения, то оно в России примерно сопоставимо с Ираном. Там — около двух миллионов силовиков на 90 миллионов населения. В России, в зависимости от методики подсчёта, — от трёх до четырёх миллионов на примерно 140 миллионов человек.
И в такой ситуации очень трудно представить сценарий, при котором власти просто не хватит ресурса удерживать контроль. На мой взгляд, к серьёзному кризису сейчас могли бы привести только какие-то действительно масштабные и новые ошибки самой власти. Без этого подобный сценарий пока выглядит маловероятным.
— И всё же: может ли что-то радикально изменить ситуацию? Например, резкое военное событие или удар по символическим объектам, например, в День победы?
— На мой взгляд, такие события скорее приводят к мобилизации, а не к дестабилизации. Социологические данные показывают, что люди становятся менее лояльными, когда сталкиваются с экономическими и бытовыми трудностями — ростом цен, перебоями со связью, ухудшением повседневной жизни.
Но ситуация меняется, если человек непосредственно становится свидетелем бомбёжек или атак дронов. Тогда настроения, наоборот, становятся более жёсткими и милитаризованными. Когда противник демонстрирует готовность убить тебя, ты волей-неволей начинаешь сильнее поддерживать продолжение войны.
Пока же война для многих ощущается через бытовые последствия — рост цен, ограничения, проблемы в повседневной жизни. И в такой ситуации у людей возникает желание, чтобы всё это закончилось.
