«В Вильнюсе ни один человек не показал ни малейшего недовольства, агрессии или какой-то негативной реакции, услышав, что я из России», - говорит в интервью LRT.lt российская журналистка Татьяна Фельгенгауэр.
Татьяна Фельгенгауэр - многолетний корреспондент и ведущая программ закрытой в марте 2022 года радиостанции «Эхо Москвы». Журналист уже около полгода живет и работает в Литве, в частности из Вильнюса она ведет эфиры на Youtube-канале русской версии Deutsche Welle.
Комментируя ситуацию вокруг телеканала «Дождь», Т. Фельгенгауэр подчеркнула, что несмотря на то, что «Дождь» совершил несколько ошибок, наказание в виде лишения лицензии было несоразмерным.
Она также считает неправомерными подозрения, что все российские журналисты несут на себе отпечаток путинского режима и транслируют имперский нарратив.
«Российская журналистика существует вопреки. И я счастлива, что ни один литовский журналист не сталкивается в своей стране с тем, с чем сталкиваются российские журналисты. Что у вас нет цензуры, что вас не сажают за слова, что вашего главного редактора не угрожают уволить каждую секунду, что у вас не меняются собственники и на вас не давят экономически», - говорит Татьяна Фельгенгауэр.
- Татьяна, первый мой вопрос касается ситуации с «Дождем». Вы когда-то вели там программу - В 2019-м и начале 2020 года. Что вы думаете по поводу того, что Латвийский Национальный совет аннулировал их лицензию?
- Мне кажется, что, во-первых, глупо отрицать, что «Дождь» совершил несколько ошибок, и там, очевидно, были проблемы с несоблюдением определенных правил. И про эти нарушения было сказано.
Что касается эпизода с Алексеем Коростелёва, то это, конечно, ужасная ситуация в том смысле, что Алексей крайне неудачно выразился. И, к сожалению, как-то, видимо, не все умеют без суфлера говорить.
Но мне кажется, что в то же время наказание несоразмерно. Потому что «Дождь» извинился, извинились и главный редактор, и директор информационной службы. Они уволили своего журналиста. И, тем не менее, у них все равно отозвали лицензию.
Более того, в том решение об отзыве лицензии, которое мы видели, там почему-то не упоминаются технические нарушения - про отсутствие дорожки и титров на латвийском языке, но почему-то говорится про угрозу национальной безопасности.
И вот здесь уже начинаются вопросы. Я не очень понимаю, так вы по формальным признакам лишаете, у них забираете у них лицензию или почему? И мне кажется, что в этом плане регулирующий орган ведет себя несправедливо и непонятно. И мне кажется, что, кстати, из-за этого журналисты в Латвии заступились за «Дождь», потому что очень непонятно это решение, и оно несоразмерно.
Что опять же не отменяет того, что конкретный эпизод с Алексеем Коростелевым выглядел просто ужасно.
- Если затронуть особенности прямого эфира, вы прекрасно знаете, что это такое. Поэтому первый мой вопрос - случались ли у вас какие-то постыдные ошибки, оговорки? И второе - что Коростелев конкретно в этой ситуации мог сделать? Ведь он мог остановиться и сказать ой, простите, что-то меня не туда занесло. Этого не было сделано.
- Ну, он извинился потом. Во-первых, да, все-таки действительно прямой эфир, особенно когда тебе уже надо прощаться, такое бывает, что ты или от усталости, или не очень хорошо подготовлен, наплел что-то.
У меня были ошибки в эфире много раз, это как бы человеческий фактор - от ошибок никто не застрахован. И бывали ошибки, которые я совершала, и на которые мне указывали после эфира. Я извиняюсь за них, извиняюсь в эфире, говорю, что вот здесь вот я сказала не так, как есть на самом деле. Или в соцсетях пишу, что я допустила ошибку.
Очевидно, это было не злонамеренно. То есть это не то, что человек взял и сказал: у меня есть такое мнение, я сейчас с ним выступлю. Мне кажется, что это, действительно, просто от усталости, неумения говорить без суфлера. Еще раз – это человеческий фактор, у нас у всех в эфире такое бывало. Прямой эфир — это довольно специфическая штука.
- Но проблема в том, что все-таки это была не первая ошибка. Проблемы у «Дождя» начались еще в августе, когда Екатерина Котрикадзе брала интервью у мэра Риги Мартиньша Стакиса. И тогда режиссер Херманис очень жестко отреагировал на это интервью.
- Режиссер Херманис лучше бы рассказал, как прекрасно он себя чувствовал в собянинской Москве. Вот честно, извините, конечно, при всем уважении к режиссеру Херманису, но его мнение в данной ситуации — это мнение человека, который предпочитает нападать на других, чтобы не говорить о себе. Поэтому я не очень беру в расчет его мнение.
А что касается интервью мэра Риги, мэр Риги выглядел блестяще в том интервью. И он-то как раз не устраивал никаких истерик по поводу этого интервью.
При этом любопытно, что я недавно общалась с журналистами, в том числе с литовскими, и они задавали, ну, довольно прямо жесткие, если не сказать провокационные вопросы. И я же не буду им говорить так, ребята, а вы чего контекст то мой не учитываете. Вы почему мне такие вопросы задаете? То есть это очень странно, что здесь мы, журналисты, задаем жесткие провокационные вопросы, а здесь мы требуем, чтобы учитывали контекст и не задавали жесткие провокационные вопросы. Как-то чуть-чуть, наверное, надо быть последовательнее.
Мне кажется, что в истории с интервью с мэром надо ориентироваться на реакцию мэра. А она была безупречна.
- Но, с другой стороны, странно звучали аргументы Екатерины о том, что, например, ее дед воевал, то есть для нее это тема очень такая важная. В другом интервью, которое она дала ЛРТ, она говорила про то, что не понимает, чем ее ребенок опасен для Латвии. То есть это такие какие-то личные передергивания, и они вызывают вопросы.
- Если честно, последнее, что бы мне хотелось, так это отвечать за Екатерину Котрикадзе, насколько она права. Во-первых, я не все ее интервью смотрела. А во-вторых, у каждого журналиста своя манера говорить. Кому-то больше нравится, не знаю, там Юрий Дудь, а кому-то - Кристиан Аманпур. Но правда, это разные стили, разные форматы, разные настроения. Мне очень жаль, что все так совпало. Я вообще вижу здесь какую-то череду трагических совпадений.
Мы сейчас оказались все в очень сложных обстоятельствах. Идет война. Война идет давно. И кто-то устал, кто-то уже абсолютно потерян, растерян. Это не может не отражаться на общей ситуации, настроении, на реакциях.
И мне ужасно жаль, что все так вышло. То есть «Дождь» неправ? Да, в чем-то неправ. Люди, которые обвиняют его в том, что «Дождь» за российскую армию, просто лгут. Это же очевидная вранье. И мне очень горько видеть, как люди, адекватные, известные, вменяемые, оперируют какими-то фальсифицированными аргументами, типа кусок «твита», и не разбираясь абсолютно. Просто им удобно, что этот аргумент подходит под их позицию, чтобы обвинить в чем-то «Дождь».
Но любой человек, который смотрел телеканал «Дождь» дольше 30 секунд, которые вырезали и показали в соцсетях, конечно, скажет, что «Дождь» — это канал с очень жесткой антивоенной позицией. И когда им предъявляют, что вот, а как же журналистка сказала «наша армия», я понимаю, что этот человек не смотрел тот эфир и вообще никогда не смотрел «Дождь», потому что все-таки ведущие говорили в контексте того, что «наша армия» совершает военные преступления.
Но послушайте, мы так много говорим о чувстве вины, об ответственности, но о какой ответственности и понимания ответственности можно говорить, если ты делаешь вид, что это не армия твоей страны. Если ты делаешь вид, что ты где-то там в сторонке стоишь. Поэтому мне кажется, что очень многие обвинения несправедливы. И это больше уже похоже на такую кампанию. Мне кажется, сейчас не то время, чтобы травить журналистов «Дождя».
- Сейчас и в Литве и некоторые политики, и журналисты говорят о том, что российские независимые журналисты, может, и не поддерживают Путина, но все-таки они, например, Литву, Латвию тоже не очень-то уважают. В Литве и Латвии их даже обвиняют в насаждении имперского нарратива. И, кстати, говорят, что раз они так долго выживали в России, то не могли не сотрудничать с российскими властями. Что вы можете на это ответить?
- Я, честно, никогда не слышала ничего подобного, к счастью. Я бы хотела посмотреть на человека, который мне в лицо скажет, что я 18 лет, работая на «Эхо Москвы», сотрудничала с российской властью. Я просто рассмеюсь в лицо этому человеку и скажу, что ты, дружок, не слышал ни одного моего эфира.
И чаще всего люди, которые вот так вот пространно рассуждают, какие там российские журналисты, они понятия не имеют, о чем они говорят. Они не разделяют российскую пропаганду и российскую журналистику.
Они никогда не слышали про Свету Рейтер или про Анастасию Лотареву. Им это не интересно и не нужно, и не важно. И, слава богу, у них есть своя страна, свои интересы, свои заботы и своя аудитория. То есть это нормально. Но если уж вы взялись обличать и что-то говорить про российских журналистов, ну, вы сначала изучите, как говорится, матчасть.
Я не берусь комментировать ничего из литовской политики, потому что у меня нет никакой экспертизы и никакого опыта. И из уважения к собственной аудитории я не буду это делать. Поэтому мне кажется, что, когда кто-то начинает рассуждать, какие плохие журналисты в России, было бы неплохо, чтобы человек сначала немножечко узнал, а какие они.
Российская журналистика существует вопреки. И я счастлива, что ни один литовский журналист не сталкивается в своей стране с тем, с чем сталкиваются российские журналисты. Что у вас нет цензуры, что вас не сажают за слова, что вашего главного редактора не угрожают уволить каждую секунду, что у вас не меняются собственники и на вас не давят экономически. Это очень хорошо, это очень правильно.
Это, к сожалению, то, чего мы лишены, и мы оказались здесь не по собственной воле. Мы уехали, потому что мы сделали выбор в пользу профессии. Но в России, к сожалению, больше нельзя быть журналистом. И нам пришлось бросить все и уехать.
А что касается того, что вот там имперскость и прочее, прочее. Опять же, мне бы хотелось все-таки какие-то конкретные примеры. Потому что, когда я слышу эти абстрактные рассуждения, больше всего это походит на какой-то просто накопившийся обиду, понятную, потому что это очень тяжелое историческое наследие.
- Но даже если закончить с интервью Е. Котрикадзе про памятники, то в нем не было ни одного вопроса, например, про ссылки жителей Латвии, про то, как советская армия вела себя в странах Балтии.
- То есть все упирается не в то, что все российские журналисты, а в то, что вот одно конкретное интервью, и тут я как бы, опять же, не готова отвечать за Екатерину, потому что бывают не самые удачные вопросы или там, опять же, понимаете, сейчас все сведется к тому, что не тем тоном задали вопрос.
Ну, о'кей, да, делайте вывод обо всех российских журналистов из-за этого. А вы видели ролики, которые Сергей Смирнов, главный редактор «Медиазоны», записывал про Литву? И вы мне скажете: «Нет», наверное, потому что я думаю, что не видели.
- Нет, конкретно Смирнова не видела.
- А это очень важная, интересная, крутая работа. Это исторический журналистский ролик, ровно про то, о чем вы говорите, что было во время оккупации и как советская власть жесточайшим образом подавляла любой протест. Я просто хочу добавить немножко контекста, хочу сказать, что есть разная журналистика.
- «Дождь» принял решение переехать в Латвию, не было ли у редакции «Эха Москвы» похожих планов - переехать после 24 февраля в какую-то другую страну и вещать оттуда?
- Редакция радиостанции «Эхо Москвы» — это гигантская вещь. Сейчас чисто техническая история перевозить редакцию — это не собрать один чемодан и уехать на неделю куда-то. А это жизни сотен людей. Потому что у журналистов есть семьи, дети, родители. И «Эхо Москвы» не могло так сделать, даже если бы захотело. Радиостанцию закрыли второго марта, и решением совета директоров этого медиа больше нет, его просто физически не существует.
Дальше уже Алексей Венедиктов принимал решение, как и что он будет делать. И он решил, что вот Ютуб-канал «Живой гвоздь», то единственное, что у нас осталось от «Эха», будет из Москвы работать. И мы работали из Москвы, те журналисты, которые хотели и могли. Вот так я приезжала раз в неделю вела свои эфиры из московской студии. А кто-то решил уехать и продолжает работать из других стран. То есть так как у нас даже формально нет больше медиа.
«Эхо Москвы» — это радио. У нас отобрали частоту, а потом уничтожили все. Нас всех уволили, мы все безработные. Но так как журналистика — это не запись в трудовой книжке, как вы знаете, то мы сделали выбор в пользу своей аудитории. И мы продолжаем работать, потому что мы знаем, что людям остро необходимо получать информацию - реальную, правдивую, а не то, что им пытается скормить пропаганда или то, что просто всем пытаются заткнуть рты. Людям очень важна и информация, и мнения. Поэтому мы продолжаем, кто как может. Кто-то из Москвы, а кто-то из других стран, в основном на YouTube.
- Кстати, в одном из интервью вы говорили, что аудитория у вас растет. Как сейчас с этим? Наблюдается ли какая-то усталость слушателей от военных тем?
- Да, люди устали. Но, знаете, такая удивительная вещь, что люди, с одной стороны, очень сильно устали от войны, от новостей про войну, обсуждения войны.
Но, с другой стороны, как только ты предлагаешь на другую какую-то тему, пытаешься рассказать о чем то другом, они немедленно говорят: «Подождите, идет война. Нельзя говорить ни о чем, кроме войны». Это такая немножко странная взаимоисключающая позиция, но, тем не менее.
- Вы живете в Вильнюсе уже больше полугода. В июне моим коллегам вы говорили, что никаких особых раздражающих моментов у вас тут нет. Что-то изменилось ли за это время? Как вы себя чувствуете?
- Если честно, мне кажется, это было прекрасное решение выбрать именно Вильнюс, потому что он очень открытый и уютный. В 2020 году сюда приехало много белорусов, а потом приехали украинские беженцы. Я не знаю даже, как сказать, это не плавильный котел, а он именно открытый. То есть каждый найдет себе здесь место.
Ты здесь можешь встретить литовца, итальянца, американца, немца, белоруса, украинца, русского. И каждому здесь хорошо. Каждый нашел себе здесь место и как-то чувствует себя комфортно.
Я первое время, конечно, с ужасом думала, как я буду вообще здесь жить и ориентироваться, потому что я не говорю по-литовски, но тут очень многие говорят по-английски. Но самое для меня удивительное было то, что мои разговоры на английском зачастую прерываются вопросом: могли бы вы говорить по-русски? И это для меня, конечно, тоже было удивительно. Но такой вот очень приветливый город.
И люди готовы помочь на любом бытовом уровне. То есть незнакомые абсолютно люди, если видят, что ты в затруднительном положении находишься, они тебе помогут. Мне кажется, за эти полгода, что я здесь живу, один раз только столкнулась с тем, что со мной как-то грубо поговорили.
Но в остальном мне очень нравится. И знаете, вот часто ты когда общаешься с человеком, и он спрашивает, откуда ты? И у меня так каждый раз сердце внутри сжимается, потому что сейчас надо сказать, что я из России. И заранее думаешь, какой будет реакция…
- И как люди реагируют на то, что вы из России?
- Заранее думаешь, что сейчас начнут бить, но ни разу ни один человек не показал ни малейшего вообще недовольства, агрессии, какой-то негативной реакции, услышав, что я из России. Ни разу такого не было. И я, конечно, ужасно благодарна за это Вильнюсу, потому что я здесь смогла немножечко расслабиться. То есть здесь как-то посвободнее дышать можно.
И это, конечно, очень ценное, важное, может быть, даже самое важное. Потому что из Москвы я уезжала совершенно просто в невозможном напряжении, когда ты прислушиваешься каждый раз, есть ли шаги на лестнице, нет ли шагов на лестнице. Когда ты все время думаешь, а если я спущусь в метро, то меня по системе распознавания лица заберут в полицию или не заберут.
Это страшное напряжение, в котором ты живешь, и ты не можешь от этого избавиться никогда. А Вильнюс в этом плане, конечно, это город, где условно ты не боишься полицейского. Ты не боишься идти по городу.
- Вы в свое время участвовали и освещали акции протеста на Болотной, на проспекте Сахарова… Каким вы видите будущее россиян, будущее России?
- Я не участвовала в акциях, я работала. Это важно. Акции, в которых я участвовала, всегда были только в защиту журналистов. Для меня это принципиальный момент. Я считаю, что активизм и журналистику надо разделять.
Что касается будущего, знаете, я много об этом думаю. Я могу примерно представить себе будущее Украины. То есть я знаю, что Украина победит в этой войне. Я знаю, что весь мир будет помогать Украине восстанавливаться. И я знаю, что Украина будет сильной, обновленной. Это люди, которые прошли страшнейшие испытания, и они выйдут героями.
Будущего России я не вижу вообще сейчас никакого. Я не понимаю, когда и как закончится война. Я не понимаю, когда и как сменится режим Путина, на что он сменится. Ну, то есть, условно, есть какой-то идеальный сценарий, который бы мне хотелось, чтобы был, но я не знаю, возможен он или невозможен.
Но если вдруг каким-то невероятным образом вместо Путина появится человек, понимающий, что если нужно, чтобы Россия существовала и все-таки не была страной изгоем, этот человек, видимо, поймет, что необходимы реформы, необходимы позитивные изменения. И мне бы хотелось, чтобы этот человек выпустил политзаключенных, отменил репрессивные законы. Как-то избавил российское общество от сегрегации и ярлыков «враг народа». Возможно ли это? Наверное, возможно. Будет ли так, я не знаю.
Слишком много непонятного происходит и слишком неясно, что будет с Путиным. Это все закончится, и власть его закончится, потому что он умрет или потому, что будет суд? А если будет суд, то как, то кто? То есть так много вопросов, что про будущее говорить очень сложно. Мы вообще раньше всегда с моими коллегами как-то грустно шутили, что у нас вообще горизонт планирования - неделя. И это довольно оптимистично.
