Naujienų srautas

Новости2026.11.17 07:33

Пивоваров: Россия у границ с ЕС создаёт инфраструктуру для мобилизации до миллиона человек

Россия создаёт инфраструктуру, которая позволит ей за две-три недели мобилизовать до миллиона человек. Причём масштабы подготовки значительно превышают потребности войны против Украины. Об этом в интервью LRT.lt рассказал российский оппозиционный политик Андрей Пивоваров, который три года провел в заключении и был освобождён в рамках обмена в августе 2024 года.

По его свидетельству, большинство новых военных городков и лагерей для новобранцев строится на северо-западе России — вдоль границы с Европой.

«Увеличение численности армии в два раза явно не нужно для решения задач, которые Владимир Путин называет задачами специальной военной операции. Это уже нечто большее, чем ведение войны против Украины», — говорит бывший директор «Открытой России» и координатор «Консулов» Антивоенного комитета Пивоваров.

В докладе проекта «Консулы» Антивоенного комитета, который представили на Варшавской конференции ОБСЕ, рассматривается, как Россия перестраивает систему мобилизации: вводит электронные повестки, ограничивает возможности уклониться от призыва, оказывает давление на региональных чиновников и расширяет военную инфраструктуру.

Андрей Пивоваров считает, что европейским странам, прежде всего государствам Балтии и их соседям, необходимо готовиться к возможным угрозам уже сейчас.

«Если вы увидите, что из России массово пошли сообщения о рассылке повесток, реагировать будет уже поздно», — предупреждает он.

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ

  • Россия создала инфраструктуру, позволяющую быстро принять и обучить до миллиона мобилизованных.
  • Пивоваров: "Страны Балтии и их соседи должны быть максимально готовы и мобилизованы".
  • Массовая рассылка повесток станет сигналом о подготовке вторжения, но к этому моменту реагировать будет уже поздно.
  • Россия может использовать провокации с беспилотниками, чтобы обвинить страны НАТО в агрессии.
  • "Практика показывает, что настоящие шпионы и диверсанты никогда не приходили через дезертирство".

— Андрей, вы делаете вывод — и другие эксперты об этом говорили, — что мобилизация в России не закончилась, а превратилась в постоянный процесс. Вы подчеркиваете, что о её завершении было сообщено устно, но никаких указов и документов, подтверждающих это, подписано не было. Расскажите, как изменился процесс мобилизации в России по сравнению с 2022 годом.

— Прежде всего мы говорим о том, что мобилизация действительно не была завершена. Есть лишь определённые обещания, заявления о том, что она прекратилась.

Но мы не знаем двух вещей. Точнее, главного мы не знаем: какое число было указано в соответствующем пункте приказа, где говорится о количестве людей, подлежащих призыву. Это число засекречено, и его можно самостоятельно менять сколько угодно раз.

В докладе мы не говорим, что мобилизация начнётся завтра. Хотя такая формулировка — например, что завтра призовут 300 тысяч человек, — хорошо бы прозвучала в медиа. Мы говорим о существующих тенденциях, которые позволяют государству призвать большое количество людей.

Более того, была сделана хитрая вещь: в приказе засекретили число людей, которые должны быть призваны. Фактически это число можно менять в зависимости от того, какое количество людей необходимо Владимиру Путину для продолжения войны.

В докладе мы говорим о том, что подготовительные этапы и ресурсы, направленные на процесс мобилизации, не рассчитаны на то небольшое количество людей, которое призывают сейчас. Нам говорят примерно о 30 тысячах человек в месяц, но мы понимаем, что благодаря выстроенной системе, тренировочным лагерям, техническому обеспечению и электронной базе можно в достаточно короткие сроки — за один, два или три дня — призвать до 300 тысяч человек.

Если в 2022 году система не была готова переварить такое количество людей, для неё это стало стрессом. Сейчас же она сможет легко переварить эти 300 тысяч, а если потребуется, то в течение нескольких недель — 600 тысяч и более. То есть система готовится к гораздо большему объёму.

С одной стороны, мы не хотим пугать людей и говорить, что всё это произойдёт завтра, хотя для медиа или какой-нибудь дискуссии такая формулировка, казалось бы, была бы удобной. Но мы понимаем, что система к этому готова — достаточно одного щелчка.

— Давайте тогда подробнее поговорим об этой инфраструктуре. В вашем докладе звучат цифры — до миллиона человек за две-три недели. Что конкретно сделано для того, чтобы это стало возможным?

— Давайте разделим несколько вопросов: что сделано для приёма людей и что непосредственно для мобилизации. Сформирована очень оперативная система оповещения и учёта. Если в 2022 году в военкоматах были какие-то бумажные дела, которые велись непонятно как, то сейчас ситуация изменилась. Тогда не было точной информации, где, например, люди прописаны, а военкоматы не знали, где искать тех, кого хотели мобилизовать. Теперь сформирована строгая система учёта.

Людей фиксируют не только по месту регистрации, но и по тому, где они фактически живут, где работают, как передвигаются. Все эти базы объединены. Человек больше не просто Иван Иванов из какого-то района или города. Теперь система знает, что Иван работает в определённой компании, живёт в конкретной квартире, а здесь у него зарегистрированы жена и мама. Такая система сформирована, и мы понимаем, что учёт заработал.

Второе важное изменение: если раньше человек, получивший повестку, мог спокойно уехать — у него было несколько недель, чтобы покинуть страну, — то сейчас с момента появления повестки включается механизм, который постепенно лишает его прав. Ему автоматически могут закрыть выезд из страны. Конечно, в отдельных случаях остаются исключения, но для большинства регионов выезд ограничен.

Если человек живёт в Петербурге или Москве либо просто располагает достаточными средствами, он может улететь, попробовать уехать в Беларусь, предпринять какие-то другие шаги. Но если вы живёте, предположим, на Дальнем Востоке или на Урале, такие возможности для вас гораздо более ограничены. Вы оказываетесь в капкане.

Дальше ваши права постепенно ограничиваются: закрывается возможность выезда, открытия бизнеса, получения кредитов, проведения операций с недвижимостью.

Весь этот процесс позволяет в течение трёх недель довести человека до ситуации, когда он уже может быть привлечён к ответственности, пусть даже административной, за то, что не явился в военкомат. Причём речь идёт не только о неявке по повестке, которую человек получил лично. Сам факт неявки после появления повестки может стать основанием для привлечения к административной ответственности.

Это существенное отличие от прежней системы. Фактически людей закабалили. Это одна из сторон вопроса — то, как государство контролирует людей.

— Хотелось бы уточнить ещё один момент, касающийся самой повестки. Раньше она была бумажной, теперь стала электронной. Я правильно понимаю, что ограничения начинают действовать уже в момент, когда повестка появляется в системе, а не тогда, когда человек её прочитал? То есть ему уже сложнее или даже невозможно выехать из страны?

— Да. Теперь получается, что даже если вы не получали повестку лично, но она появилась на портале «Госуслуги», считается, что вы её получили.

Более того, если повестка оформлена неправильно — например, в ней указаны данные вашего полного тёзки, — она всё равно считается выданной. И до тех пор, пока вы не обратитесь в военкомат и не заявите, что это не вы, она будет действовать и ограничивать ваши права.

То есть само появление повестки считается её вручением. Это существенное отличие от того, что было в 2022 году. Тогда повестки просто не получали, их не брали. Помните, были рейды, когда людям вручали повестки на камеру, когда вместе с военными отправляли школьных учителей? Всё это тогда было частью процесса.

Сейчас повестка считается вручённой в момент её выпуска. И это, конечно, существенное отличие.

Второй важный момент — подготовка. Если помните, в 2022 году сама военная система не была готова принять такое количество людей. Не было мест для их размещения, люди ночевали в спортивных залах. Не было помещений для обучения, не хватало инфраструктуры, чтобы принять всех призванных. Сейчас такая инфраструктура есть.

Что для меня особенно тревожно: во время подготовки доклада я получил данные — это открытая информация, у нас нет никаких секретных сведений, — о том, что строятся лагеря новобранцев и военные городки.

Именно военные городки вызывают наибольшую тревогу. Подавляющее большинство из них — мы насчитали, кажется, девять или одиннадцать — строится на северо-западе России. То есть вдоль линии, которая проходит по границе с Европой. Только один такой объект строится на Дальнем Востоке.

Таким образом, создаётся система, готовая оперативно принять людей и быстро их обучить. Есть даже оценки, согласно которым, если эта система будет задействована на полную мощность, она сможет перекрыть потребности, которые существуют сейчас в связи с войной против Украины.

Понятно, что для войны против Украины есть определённая ширина фронта и потребность в людях. Но если запустить эту систему на полную мощность, её возможности превысят потребности армии, которая сейчас участвует в войне.

— Можно ли сделать вывод — в самом докладе вы его не формулируете, но я всё-таки хочу получить от вас ответ, — что Россия готовится к новой кампании, к новым военным действиям? Или власти ещё не приняли такого решения, но сама база уже максимально готова либо будет готова в ближайшее время?

— Думаю, будет честно сказать следующее: если исходить из приведённых цифр, то речь идёт о чрезмерной подготовке. Для военной кампании в Украине такая подготовка избыточна. Поэтому мы не можем утверждать, что идёт подготовка именно к этой кампании.

Мы говорим о том, что ресурсы, которые сейчас готовятся, несопоставимы с тем, что происходит в Украине.

— Насколько несопоставимы?

— Мы говорим о том, что можно мобилизовать до миллиона человек. Но такой потребности сейчас нет. В соответствии с нормативными актами численность всей российской армии составляет, если не ошибаюсь, около миллиона 570 тысяч человек.

То есть система позволяет дополнительно мобилизовать порядка миллиона человек. Сейчас в армии, по нашим оценкам, от 800 тысяч до миллиона человек. Увеличение численности армии в два раза явно не нужно для решения задач, которые Владимир Путин называет задачами специальной военной операции. Это уже нечто большее, чем ведение войны против Украины. Такая проблема существует.

— Какой вывод из этого можно сделать? Стоит ли странам Европы, в частности приграничным государствам, странам Балтии, особенно внимательно следить за ситуацией в России и какие красные флаги могли бы свидетельствовать о подготовке к наступательным действиям против стран НАТО?

— Я думаю, что именно страны Балтии и их соседи должны быть максимально готовы и мобилизованы. Более того, какие сигналы могут свидетельствовать об угрозе? Наверное, уже сейчас стоит демонстрировать готовность к сопротивлению и показывать европейское единство.

Путин, как человек, выросший в Петербурге в 1990-е годы, очень хорошо понимает язык силы. Я уже говорил, что у него скорее криминально-бандитский склад мышления. И в такой ситуации остановить его может только демонстрация того, что в ответ он получит очень серьёзный отпор.

Потому что если вы увидите, что из России массово пошли сообщения о рассылке повесток, реагировать будет уже поздно. Поэтому реакция должна быть сейчас. Уже сейчас должно быть понимание, что в случае нападения на любую из стран Балтии, на Польшу, не говоря уже о Финляндии, Европа должна проявить солидарность, а ответ должен быть серьёзным.

Уже сейчас мы видим по признакам в пропаганде, что в отношении Польши российские власти понимают: они столкнутся с очень серьёзным военным сопротивлением. Нужно продемонстрировать, что в случае нападения, например, на одну из стран Балтии — Литву, Латвию или Эстонию, — это не останется безнаказанным и ответ будет таким же, как в случае атаки на Германию или Польшу. Это необходимо показать уже сейчас.

Что касается прямых сигналов, то, во-первых, я думаю, нужно следить за тем, как российские правозащитные организации и независимые медиа фиксируют рост числа людей, получивших повестки. Эту информацию всё-таки можно измерять. Если сейчас поступают десятки публичных сообщений, то в какой-то момент их количество может вырасти до тысяч. Мы не можем получить данные обо всех повестках, но люди всё равно рассказывают о том, что с ними происходит, даже если они не являются сторонниками оппозиции.

Когда количество таких сообщений начнёт кратно увеличиваться, мы увидим, что повестки рассылают массово. Увидим и данные с призывных пунктов, узнаем, сколько людей туда забирают. Но в таком случае реагировать, вероятно, будет уже поздно: это будет означать, что вторжение готовится в течение нескольких дней и никто его не отменит. Поэтому в первую очередь я бы следил именно за этим.

И ещё один важный момент. По информации, которую мы получаем из своих источников и информационных каналов, возрастает угроза гибридных атак.

При этом история с полётами дронов, в том числе с запуском беспилотников с территорий стран Балтии, — это реальность. Не могу скрывать, что в конце весны — начале лета всерьёз рассматривался вопрос о высоком риске запуска дронов с территории одной из стран Балтии. Такой запуск можно было бы использовать как основание для серьёзного ответа со стороны России. То есть организовать запуск с той стороны, а затем ответить на него.

— Вы имеете в виду провокацию - запуск беспилотников с территории балтийской страны в сторону России?

— Да. Правда, у меня нет источников, который я мог бы указать. Эта информация поступала к нам по неофициальным каналам. Но всерьёз обсуждалась возможность подготовки запуска с территории одной из стран Балтии — кажется, речь шла о Латвии, — условно говоря, небольших беспилотников в сторону России силами коллаборационистов или людей, которые напрямую сотрудничают с российской стороной.

Это можно было бы использовать как доказательство того, что не Россия угрожает НАТО, а, наоборот, НАТО устраивает провокации, на которые российские вооружённые силы вынуждены отвечать. Мы также видим разговоры о Сувалкском коридоре, которые появляются и у пропагандистов. На данный момент, по нашим ощущениям, такой подготовки нет.

Когда мы говорим о фактах, то имеем в виду, что Россия строит эти военные городки и готовится к масштабной мобилизации. Её возможности существенно превышают нынешние потребности фронта. Вот этот момент, наверное, стоит зафиксировать. Всё остальное — скорее проявления гибридной войны.

— А что известно в этой ситуации о Калининграде? Наши военные сейчас более внимательно патрулируют границу и опасаются диверсий или провокаций со стороны россиян. Есть ли информация об усилении мобилизационной инфраструктуры в Калининграде?

— В рамках этого доклада у нас такой информации не было. Конкретно о Калининграде я ничего не могу сказать, чтобы не вводить вас в заблуждение.

— Если говорить о контрактниках, то ставка во многом сделана на них, но в этом году показатели по контрактам всё-таки снижаются. Контрактникам, согласно вашему докладу, выплачиваются довольно большие суммы — в среднем 14 тысяч евро, в Тюмени эта сумма доходит до 30 тысяч. Москва и другие города тоже предлагают значительные деньги. Откуда регионы берут эти средства? Чего им это стоит?

— Это видно по сокращению бюджета, буквально недавно я изучал статистику и увидел, что в регионах началось массовое сокращение расходов. Мы видим урезание бюджетов на социальную сферу, сокращение средств на новые дорожные проекты и инфраструктуру. При этом сохраняются расходы на военнослужащих и мотивацию контрактников.

Для регионов это стало важнейшим показателем эффективности — KPI. Если в начале войны главным показателем были результаты выборов, поддержка президента и партии «Единая Россия», то сейчас важнейшим фактором стало количество людей, которых регион поставляет на военную службу. Эффективность губернатора оценивается именно по этому показателю. В докладе об этом говорится в меньшей степени, но в более объёмном исследовании мы уделили этому вопросу больше внимания.

В регионах напрямую создаются штабы по поиску контрактников, на которые выделяются средства. Деньги берутся в том числе из других бюджетных статей. Например, средства, которые раньше предназначались для проведения праздников, перенаправляют на мотивацию контрактников, в том числе на оплату услуг посредников, которые ищут людей. Таким образом, деньги берутся из региональных бюджетов. Считается, что губернатор сам должен найти необходимые средства.

Есть ещё один интересный момент, который не вошёл в доклад. Он касается того, каким образом можно будет мобилизовать людей, если государство не станет использовать нынешнюю модель.

Вы правильно сказали о высоких выплатах при подписании контракта. При этом есть кое-что удивительное: за последний месяц в некоторых регионах эти выплаты снизили. Например, в Петербурге. Мне кажется, это скорее плохой предвестник. Ведь снижать выплаты за подписание контракта можно только в том случае, если ты понимаешь, что сможешь набрать людей другим способом. А другой способ — это как раз мобилизация.

Но есть то, чего государство пока не использовало. Мы говорили о больших выплатах при подписании контракта, однако сама сумма денежного довольствия, если я не ошибаюсь, составляет 210 тысяч рублей. Это примерно 2 тысячи евро.

— Это сумма, которую они получают ежемесячно?

— Да, ежемесячно. Причём я назвал базовую сумму. Столько получает рядовой контрактник. Если у человека есть воинское звание или он выполняет какие-то особые задачи, сумма увеличивается с учётом соответствующего коэффициента.

Эта сумма ни разу не повышалась. Если государство увеличит её, например, даже на 50 тысяч рублей, это, конечно, потребует существенных расходов, но может дополнительно мотивировать людей.

Например, если на службу приходит не просто рядовой контрактник, а бывший офицер, то он будет получать не 250 тысяч рублей, а 400 или 450 тысяч. Это уже существенные деньги для регионов. И кого-то ещё такая возможность может привлечь. При этом эта сумма ни разу не увеличивалась за пять лет войны.

— Ещё хотелось бы поговорить о заинтересованных рекрутерах, посредниках, которые ищут контрактников на войну. Как действует система их поощрения? Кто эти люди и сколько они получают?

— В стране образовалась целая сеть посредников. Их можно разделить на две группы. С одной стороны, это чиновники. Для них формируют специальные штабы и устанавливают количество людей, которых они должны привлечь к подписанию контракта. Если план не выполняется, в том числе, как я рассказываю в докладе, над ними проходят суды, а чиновникам выписывают административные взыскания за невыполнение плана по набору контрактников.

Порой проходят буквально анекдотичные суды. Чиновники защищаются, используя аргументы, которые публикуют независимые медиа: люди не хотят подписывать контракт, а те, у кого нормальный социальный статус и доход, на это не идут. При этом сами чиновники рассказывают, что работают с бездомными, социально уязвимыми людьми, семьями, которые оказались в тяжёлом положении, и детьми-сиротами.

Получается, что они сами прямо говорят: нормальный, социализированный человек не хочет подписывать контракт.

Но одновременно с этим возникла большая система так называемых охотников за головами, которые буквально зарабатывают на поиске людей. Это бывшие рекрутинговые агентства, переквалифицировавшиеся на мобилизацию и поиск контрактников. Там фигурируют весьма значительные суммы. Если говорить о небогатых регионах, то это примерно 100–150 тысяч рублей. В Москве — до миллиона рублей за одного контрактника.

Откуда берутся эти деньги? Государство спускает разнарядки в регионы, а там они распределяются дальше, в том числе между предприятиями и подрядными компаниями. Например, строительной компании могут поставить задачу предоставить 100 человек за квартал.

Отдавать своих ценных сотрудников, которые выполняют работу, компания не может: хороших строителей не так много, и их нужно сохранить. Поэтому она выделяет средства, чтобы мотивировать рекрутинговые агентства искать людей. Для бизнеса это относительно небольшие суммы. Таким образом компании сохраняют свой трудовой коллектив, но при этом зарабатывают на том, что других людей отправляют на войну.

В Москве, например, есть ситуации, когда после получения соответствующего указания подключаются даже правительственные структуры и мэрия. У Москвы есть собственные фонды, город богатый, поэтому там могут доплачивать до миллиона рублей за каждого контрактника.

В результате за счёт государственного бюджета и выделяемых средств находят людей, но при этом компании сохраняют собственный штат. Это буквально бизнес: людей перекупают и переманивают из разных регионов.

— Но действует ли эта система сейчас? В этом году она очевидно работает не так эффективно, поскольку количество людей, подписывающих контракты, снизилось.

— Действительно, количество людей, которых можно было привлечь таким способом, постепенно исчерпывается. Если раньше ежедневный набор тысяч человек позволял закрывать потребности армии, то сейчас количество людей, подписывающих таким образом контракты, снизилось. По-моему, сейчас это около 800 человек в день со всей страны.

При этом потребности выше. Чтобы покрывать нынешние потери армии, необходимо примерно 1250–1300 человек в день. Таких средств у них нет. В докладе мы пишем о том, что не совпадают ни количество людей, которые сейчас подписывают контракты, ни потребности фронта. Этот разрыв становится всё больше.

И вопрос мобилизации заключается не в том, произойдёт ли она до того, как ситуация станет критической, а в том, когда люди, принимающие управленческие решения, поймут, что имиджевые или, например, рейтинговые потери от усиления мобилизации будут для них менее существенными, чем риск провала на фронте.

— В последнее время появлялось много сообщений из Омска. Российские издания, в том числе «Медуза», писали, что людей буквально хватали на улице и принуждали к подписанию контрактов с Минобороны. Это уже становится обыденной практикой в России?

— Я бы не хотел выступать адвокатом российской правоохранительной системы, тем более системы мобилизации. Но, наверное, пока это скорее региональная инициатива. Мы видим, что людей стараются склонять к подписанию контрактов с помощью обмана, агитации и уговоров. Факты насильственного призыва встречаются, например, в тюрьмах, где работают с задержанными. Такая практика существует.

Но случаи, когда людей хватают на улицах, пока скорее остаются региональными инцидентами.

У меня, кстати, был интересный разговор на эту тему, которым я могу с вами поделиться. Мой хороший знакомый из Петербурга получил повестку от судебных приставов, на которую он должен был отреагировать. Он пришёл и записал разговор.

Перед ним сидел человек, который вообще не имел отношения к судебным приставам. Более того, ему сказали, что в тот день в здании приставов их вообще не было. Там просто достаточно активно уговаривают людей подписывать контракты.

— Правильно ли я понимаю, что вы выступаете за то, что странам Европы и Балтии не стоит возвращать в Россию людей, которые не хотят служить в российской армии? Но как быть с угрозой диверсий со стороны таких людей?

— У меня в докладе немного другая мысль. Я прекрасно понимаю, что страны Балтии физически не смогут принять то количество людей, которые захотят бежать от мобилизации, если границы будут открыты. Для меня это совершенно очевидно. Я также понимаю, что с учётом такого соседа подобная позиция не найдёт понимания не только у политиков, но и в обществе.

Поэтому моя мысль немного другая. Я считаю, что Европейский союз в целом не должен принимать этих людей у себя. Мы говорим о том, что сам по себе отказ человека от призыва не должен становиться основанием для предоставления ему защиты на территории ЕС.

Кроме того, на самом деле не так много людей направится именно в Европейский союз. Большинство, когда окажется в зоне риска, побежит в ближайшие страны. Это Армения — наиболее безопасный хаб с наиболее лояльным правительством. Скорее всего, также Казахстан и Грузия. Казахстан сейчас вызывает большие опасения.

Моя идея заключалась в том, чтобы мы поддерживали те организации и те правительства, которые будут выступать за то, чтобы этих людей не высылали.

Оптимальной была бы модель, при которой в промежуточных странах создаются какие-то лагеря, работают некоммерческие организации, помогающие людям, а сами люди остаются в этих странах и постепенно начинают там интегрироваться.

И второй тезис, о котором вы говорите, — это провокации и риск со стороны тех людей, которые бегут. С этим тезисом я часто сталкиваюсь в Европе при ужесточении правил. Но практика показывает, что настоящие шпионы и диверсанты никогда не приходили через дезертирство.

У российского ГРУ есть огромное количество способов организовать подобные операции, не прибегая к таким усилиям. Это слишком сложная операция, потому что она наверняка будет проверяться и правозащитниками, и спецслужбами. Для этого используются, например, граждане Евросоюза, у которых уже есть паспорта.

Посмотрите на теракт в Лейпциге, посмотрите на поджоги в Польше. Это просто использование одномоментных курьеров за небольшие для ГРУ деньги. Они получают людей, готовых совершать провокации. И дальше будут поступать так же.

Кроме того, у них всегда есть возможность каким-то образом получить визу или проехать через третьи страны. Но это никогда не вопрос получения убежища. Ни одного человека еще не использовали таким образом.

— О чем все-таки говорят все действия России по усилению инфраструктуры и созданию возможностей для мобилизации огромного количества людей в довольно сжатые сроки? Насколько реалистичен сценарий, при котором все это может произойти? Или это скорее демонстрация силы?

— Это точно не игра мускулами, потому что все это требует значительных затрат. Даже такие меры, как синхронизация баз данных и усиление контроля, обходятся дорого. На это направляются десятки, сотни миллиардов рублей. Это большие деньги. И, если честно, я довольно пессимистично смотрю на ситуацию.

Я не верю в перспективу мирных переговоров в ближайшие полгода или даже дольше. Думаю, что война будет продолжаться как минимум до конца лета следующего года, а с учетом потерь, которые несет российская армия, продолжение мобилизации неизбежно. К тому же российская армия по-прежнему действует по советским лекалам, когда есть весенне-летняя и осенне-зимняя кампании. Традиционно весной и летом российская армия переходит в наступление.

Я предполагаю, что уже весной понадобятся новые резервы для восполнения существенных потерь. Если посчитать, то для качественной подготовки солдата требуется не две недели, как сейчас, а два месяца. Поэтому можно предположить, что примерно к Новому году потребность в новых людях для весенне-летней кампании станет особенно актуальной.

Именно в этот момент мы увидим… неправильно говорить о «новой мобилизации». Мы увидим усиление той волны мобилизации, которая не прекращается. Это будет необходимо для решения задач, которые поставят перед армией в ходе весенне-летней кампании.

— И, наверное, тогда и можно будет сравнить масштабы. Эти люди нужны только для войны в Украине или для чего-то большего?

— Если мы говорим о мобилизации 300–600 тысячах человек, то это потребности украинской кампании. Все, что превышает 600 тысяч, явно предназначено для каких-то дополнительных действий, выходящих за рамки нынешних потребностей для ведения войны в Украине.

LRT has been certified according to the Journalism Trust Initiative Programme

новейшие, Самые читаемые