Naujienų srautas

Новости2026.11.16 12:18

После трагедии в Кракове эксперт по терроризму предупреждает Литву: это придёт и к вам

«Если подобные нападения уже произошли в Польше, Словакии или Чехии, почему они должны обойти Литву? Готовьтесь, потому что это придёт и к вам», — предупреждает эксперт по терроризму и экстремизму Международного центра по борьбе с терроризмом (ICCT) в Гааге д-р Кацпер Ренкавек.

В интервью LRT.lt он подчёркивает, что трагедия в Кракове — не единичный случай, а часть тревожного процесса радикализации, к угрозам которого страны Центральной и Восточной Европы не готовы должным образом. Эксперт объясняет, как распознать тревожные сигналы ещё до нападения, какую роль в процессе радикализации играют интернет, политики и СМИ и почему не каждую трагедию можно объяснять вмешательством России.

Стрельба, произошедшая неделю назад в центре Кракова, потрясла не только Польшу, но и вызвала широкий резонанс за её пределами. На главной Рыночной площади города 24-летний Михал Оксиньский застрелил шесть человек и ранил ещё 16. Нападавшего остановили двое полицейских, которые во время операции также получили огнестрельные ранения. Самого нападавшего с тяжёлыми ранениями доставили в больницу, однако, несмотря на несколько проведённых операций, утром в понедельник он умер.

В доме семьи М. Оксиньского были обнаружены тела его родителей и сестры. Прокуратура проводит досудебное расследование по делу о преступлении террористического характера, однако мотивы убийства пока остаются неясными.

Трагедия произошла всего через несколько недель после серии жестоких нападений в польских школах, которые вызвали дискуссии о радикализации молодёжи и насилии в интернете. Речь идёт об отдельных инцидентах или проявлениях гораздо более масштабной проблемы, которую страны Центральной и Восточной Европы не замечали на протяжении многих лет? И готова ли Литва к подобным угрозам?

— Представители польских властей сначала заявили, что нападавший в Кракове придерживался крайне правых взглядов. Вы также обратили внимание на возможный нигилистический мотив — убийство ради самого убийства. Можно ли уже на данном этапе расследования установить, что на самом деле подтолкнуло нападавшего к преступлению?

— Министр внутренних дел сначала говорил о крайне правых взглядах нападавшего, однако позднее подчеркнул, что это лишь одна из рассматриваемых версий. Прокурор, руководящий расследованием, также не захотел гадать о мотивах нападавшего.

В доме в городе Островец-Свентокшиский, где у нападавшего была своя комната, не обнаружили символики, которая однозначно указывала бы на его идеологические взгляды. Однако там был жёлтый флаг с изображением змеи и надписью «Don't tread on me» («Не наступай на меня»).

Это символ сопротивления вмешательству государства в жизнь человека, связанный, в частности, с американскими популистскими правыми и их радикальными группами. Если говорить упрощённо, его послание звучит так: ты не будешь облагать меня налогами, ограничивать моё право на владение оружием и указывать мне, как жить. Я свободен.

Однако у этого флага есть и более широкое значение. Я видел его даже на проукраинских демонстрациях, где его послание можно понять следующим образом: «Россия, ты меня не раздавишь». Поэтому по одному лишь символу мы не можем делать окончательные выводы о мотивах нападавшего.

Раньше устанавливать мотивы нападавших иногда было проще. Они писали манифесты, в которых излагали свои убеждения. Так поступил и Андерс Брейвик, подготовивший огромный документ из различных текстов и даже взявший интервью у самого себя. Позднее другие подражали ему.

Сегодня нападавшие часто гораздо моложе и не оставляют подобных документов. Изменились способы потребления и распространения информации. Многих молодых людей длинные тексты уже не привлекают.

Я сталкивался со случаями, когда аналогом прежних манифестов становилась публикация в Instagram или TikTok. Несколько коротких сообщений, изображения, видеоролики — и таким образом нападавший излагал свои убеждения.

Поэтому тот факт, что прокуратура пока не обнаружила манифеста или предсмертной записки, ещё не означает, что не будут найдены другие данные, которые помогут установить мотивы нападения.

Следователи изъяли телефоны и компьютеры нападавшего. Анализ истории поиска, контактов, переписок и активности в интернете может многое прояснить. С кем он общался? О чём разговаривал? Какой контент смотрел? Нападавший уже умер, поэтому допросить его невозможно. Остаётся анализировать то, что он после себя оставил.

Пока мы всё ещё блуждаем в густом тумане. Кое-что уже известно, но в целом мы пока знаем очень мало.

— Можно ли говорить о том, что в случае с нападавшим в Кракове мы имеем дело с новым типом террориста — человеком, который действует в одиночку, радикализировался и черпает вдохновение прежде всего в интернете?

— Это не новое явление. Оно новое для Польши. В Литве подобного тоже ещё не происходило. Извините, что говорю это, но готовьтесь, потому что это придёт и к вам. Я искренне не желаю Литве ничего плохого. Однако если подобные нападения уже произошли в Польше, а раньше — в Словакии или Чехии, почему они не могут произойти и в Литве?

Тем не менее я бы не назвал это совершенно новым типом нападавшего. Подобные явления мы наблюдаем с 2011 года, когда нападение совершил Андерс Брейвик. У него было много последователей.

Такие люди часто принадлежат к более широким сообществам — не только в интернете, но и в реальной жизни. Поэтому нам не следует называть их «одинокими волками». Они совершают нападения в одиночку, но это не означает, что они одиноки.

И именно это даёт определённую надежду. Если человек принадлежит к какой-либо среде, поддерживает контакты, делится своими убеждениями или планами, появляется возможность вовремя его распознать и остановить.

Скорее, это продолжение тенденций, которые мы наблюдаем уже как минимум 15 лет: от Брейвика до стрельбы в американских школах и нынешних нападений с ножами в европейских школах. Используемое оружие меняется, однако определённые механизмы остаются похожими.

За один месяц Польша столкнулась с двумя нападениями террористического характера, хотя до этого на протяжении 25 лет подобных событий не происходило. Неудивительно, что общество потрясено. Лично для меня это не стало неожиданностью, но для общества — да.

— Подаёт ли будущий нападавший какие-либо предупреждающие сигналы заранее? Что могут заметить его близкие, друзья или учителя?

— Существуют различные базы данных о людях, совершивших нападения. Мы также изучаем тех, кто устраивал нападения в школах. Выяснилось, что более 90 процентов из них ранее тем или иным способом давали понять, что намерены что-то совершить.

Если такие сигналы сопровождаются увлечением насилием, особенно его наиболее жестокими формами, изображения которых распространяются в социальных сетях, начинает вырисовываться тревожная картина.

Сегодня в интернете можно найти по-настоящему ужасные вещи. Я знаю людей, которым удалось обнаружить в Telegram видеозаписи изнасилований украинок российскими военными в феврале 2022 года.

Если такие материалы могут найти другие люди, их могут обнаружить и потенциальные нападавшие. Теперь представим, что они не просто смотрят подобные записи, но и делятся ими, хвастаются ими, приглашают других посмотреть вместе. Они хотят, чтобы кто-нибудь нажал кнопку «Нравится», поставил сердечко, сказал: «О, как круто». Они ищут одобрения, подтверждения того, что то, чем они восхищаются, приемлемо и для других.

Если к этому добавляется увлечение определёнными символами, одеждой, стилем, иногда музыкой или фильмами, и всё это складывается в единую картину — почти что культ убийственного насилия, — это уже серьёзный предупреждающий сигнал, на который необходимо обратить внимание.

— Если мы знаем, что потенциальные нападавшие часто заранее подают предупреждающие сигналы, почему нам не удаётся их заметить? Чего не хватает Польше и Литве, чтобы предотвратить подобные трагедии?

— Нашим государствам не хватает одного и того же. Литве, Польше и, по сути, всем странам Центральной и Восточной Европы необходима система раннего выявления радикализации и предотвращения терроризма.

На Западе такие системы начали создавать более 20 лет назад, примерно в 2004–2005 годах, а истоки некоторых решений уходят даже в 1980-е годы. Между тем наши государства решили, что такие системы не нужны, поскольку у нас нет террористов.

И у такого подхода были основания. Действительно, мы не сталкивались с угрозой джихадистского терроризма такого масштаба, как западные страны. Однако со временем появились другие угрозы.

Приведу пример. За последние два года польское Агентство внутренней безопасности (ABW) предотвратило девять заговоров, связанных с насилием, имевшим признаки терроризма. Речь шла о молодых людях, планировавших нападения на школы. И всё это происходило ещё до событий прошлого месяца.

Возможно, уже пришло время создать механизм, который позволил бы выявлять подобные случаи гораздо раньше? Ведь профилактика не должна ограничиваться только джихадистским терроризмом. Угрозы меняются, а мы по-прежнему ведём себя так, будто они нас не касаются.

— Как такая система должна работать на практике? Допустим, учитель замечает тревожное поведение ученика. Что должно происходить дальше?

— Прежде всего нам не нужно создавать новые учреждения. Мы можем задействовать уже существующие. Необходимо должным образом подготовить работников школ, врачей, психологов, психиатров, а также представителей местных сообществ: спортивных клубов, церквей, скаутских организаций или библиотек. Всех, кто общается с молодёжью, чтобы они могли распознавать предупреждающие сигналы и знали, как на них реагировать.

Мы говорим не о том, что о каждом подозрительном случае нужно сообщать специальным службам, которые тут же кого-нибудь задержат. Речь идёт не о людях, уже готовящих террористический акт, а о тех, кто только вступает на путь радикализации.

Хороший пример — Финляндия, где действует система «Анкор», основанная на сотрудничестве местных учреждений и специалистов. Они рассматривают вызывающие беспокойство случаи и совместно решают, как помочь конкретному человеку.

И здесь есть один очень важный момент. В такой стране, как Литва, недостаточно было бы создать одну группу экспертов где-нибудь в центре Вильнюса. Такие команды должны работать в отдельных самоуправлениях, поскольку именно там люди непосредственно сталкиваются с теми, кому угрожает радикализация.

Суть в том, чтобы учитель, психолог, священник или руководитель скаутской организации задумался, может ли он сделать для такого человека хотя бы на пять процентов больше, чем обычно. Возможно, предложить индивидуальный план помощи, а если речь идёт о несовершеннолетнем — с согласия родителей?

Это не уголовный процесс. Человек автоматически не попадает на учёт в полицию. Цель — помочь, а не наказать.

И здесь мы сталкиваемся с определённой проблемой. Как общество, мы умеем проявлять эмпатию, когда сами этого хотим. Однако когда эмпатия требуется от государственных учреждений, её часто не хватает.

Наше государство ориентировано на предоставление услуг, выплату различных пособий — и это очень хорошо. Но не всегда на то, чтобы активно интересоваться судьбой человека и своевременно приходить ему на помощь.

В наших обществах также существует недоверие к государству, которое вмешивается в жизнь граждан. Ведь у нас есть опыт советской системы. Однако в данном случае речь идёт совсем о другом — о помощи и инвестициях в будущее.

Посмотрим на Великобританию. Её программа профилактики ежегодно получает около 10 тысяч сообщений. Кто-нибудь мог бы воскликнуть: «Боже мой, как много!» Однако в большинстве случаев длительное вмешательство не требуется. Иногда достаточно одной встречи, беседы или направления к нужному специалисту.

В Великобритании также ежегодно регистрируется около 250 задержаний по делам, связанным с терроризмом. Тем не менее следует помнить, что определение террористических преступлений там очень широкое — оно охватывает также пропаганду терроризма и его финансирование.

И ещё один статистический показатель. В прошлом году в результате террористических нападений в Великобритании не погиб ни один человек. Двадцать лет назад ситуация была совершенно иной, а система профилактики только формировалась.

— Сегодня Литва и Польша уделяют основное внимание угрозам со стороны России и Беларуси. Это правильно, однако не упускаем ли мы из-за этого из виду процессы радикализации в наших собственных обществах?

— Вы попали в самую точку. Только в Польше этой проблеме уделяли слишком мало внимания не только после 2022 года, но и на протяжении всех последних 25 лет.

Сначала мы считали, что терроризм — это проблема джихадистов, а у нас их нет. Позже начали появляться первые группы радикалов крайне правого толка. Их становилось всё больше, однако системной угрозой их не считали.

По моему мнению, правительства, находившиеся у власти в 2007–2015 годах, отчасти игнорировали эту проблему. Считалось, что речь идёт о маргинальных группировках, каких-то футбольных хулиганах, которые не представляют серьёзной опасности. Позже к власти пришли правые и начали утверждать, что это патриоты, которых нужно оставить в покое.

После 2022 года значительная часть нашего внимания переключилась на Восток. И, конечно, для этого были основания. Однако сегодня, в 2026 году, меня действительно удивляет, что кто-то ещё поражается произошедшему.

Обычный гражданин имеет право испытывать страх и удивление. Но люди, отвечающие за государственную безопасность, политики и эксперты должны были заметить эти процессы гораздо раньше.

Огромная трагедия, что за столь короткое время в Польше произошли два подобных нападения. Однако мы не можем выбирать ни момент, ни темп, с которым такие угрозы становятся реальностью. Мне кажется, что похожая ситуация может сложиться и в странах Балтии.

Достаточно взглянуть на европейские рабочие группы, занимающиеся вопросами борьбы с терроризмом. Голос нашего региона в них практически не слышен. Я говорю не только о Польше или странах Балтии, но и о государствах Вышеградской группы, Румынии и Болгарии.

Почему? Потому что долгие годы преобладало убеждение, что терроризм — это проблема Парижа, Брюсселя или Нью-Йорка. А мы? Мы живём в такой тихой, спокойной долине, где ничего подобного якобы не может произойти.

Подозреваю, что в Литве также распространено подобное чувство безопасности. Это ошибка. Теперь мы увидим, как усвоим этот урок.

— Российская пропаганда почти сразу начала использовать трагедию в Кракове в своих целях. Может ли Россия пойти ещё дальше — не только использовать подобные события в пропагандистских целях, но и подстрекать радикальные группировки или оказывать им поддержку, стремясь дестабилизировать ситуацию в Польше или Литве? Или задам вопрос иначе: какие у нас есть доказательства того, что это уже происходит?

— Россия в первую очередь занимается подобными вещами в Украине, в условиях войны. Там ей легче налаживать контакты, в том числе из-за распространённости русского языка. В силу исторических обстоятельств похожая ситуация может быть и в Литве, где россиянам проще выйти на часть общества, чем, например, в Польше.

Однако российские спецслужбы работают с такими людьми и на Западе. До сих пор они не обязательно подталкивали их к совершению нападений, подобных краковскому. Но вербовали людей, чтобы те закладывали взрывчатку в самолёты — такой случай был в Литве, — или устраивали железнодорожные аварии, как в Польше. Также существовали планы использовать дрон со взрывчаткой для нападения на самолёт в аэропорту Германии.

Мы уже достигли такого этапа. Возможно, ситуация даже хуже. Просто нападение с применением огнестрельного оружия кажется нам чем-то новым, ещё одной ступенью эскалации. Однако россияне своими действиями давно перешли эту черту.

Могут ли они манипулировать человеком и подтолкнуть его к совершению подобного нападения? Конечно.

Раньше они создавали целые системы фальшивых аккаунтов и каналов в Telegram, выдавая себя за организации крайне правого толка, выступающие против джихадистов. Послание было простым: мы — радикальная группа, присоединяйся к нам.

Если они уже занимались подобными вещами, почему не могли бы таким же образом манипулировать кем-нибудь из Литвы, Латвии, Эстонии, Польши или Румынии? Конечно, могли бы.

Однако я хотел бы предостеречь от другого. Я знаю, что в Литве, как и в Польше, существует такая тенденция: что бы ни произошло, почти сразу возникает подозрение, что за всем стоят россияне. Это не совсем так. Да, россияне наблюдают за подобными явлениями, анализируют их, но и сами не всегда успевают за происходящим.

У нас и без того достаточно серьёзная проблема в собственном обществе — радикализация молодёжи, насилие, экстремизм, — для которой совершенно не нужна Россия. Скажу кое-что, что может прозвучать ужасно: иногда мне даже хотелось бы, чтобы за подобными событиями стояли россияне. Потому что тогда всё было бы просто: вот, они пришли извне, манипулировали нашим молодым человеком. Это их вина. Как удобно! Но в данном случае всё не так. Это идёт изнутри нашего общества. Из наших собственных ошибок, нашей халатности, нашей собственной радикализации, которой Россия совершенно не нужна. К сожалению.

— Хотелось бы затронуть ещё одну тему. Несут ли политики, использующие агрессивную риторику и изображающие своих оппонентов как злейших врагов, хотя бы косвенную ответственность за радикализацию общества? Где заканчивается острая политическая дискуссия и начинается нормализация насилия?

— В последние годы во всей Европе стало привычным, что в публичном пространстве участвуют группы, которые ещё совсем недавно находились далеко за пределами основной политической дискуссии. Раньше существовали определённые барьеры, отделявшие радикалов от основных политических сил. Сегодня эти границы уже разрушены или стремительно разрушаются.

Раньше говорили, что выборы выигрывают в центре, что нужно стремиться получить голоса умеренных избирателей. Сегодня всё чаще слышно, что нужно примыкать к радикалам. Ведь тогда ты выделяешься, а избиратели хотят видеть ярких политиков.

Мы наблюдаем это явление по всей Европе, в том числе в Польше и Литве. Немало примеров есть и по другую сторону Атлантики.

Огромную роль здесь сыграли СМИ. Человека, который ещё недавно находился бы за пределами допустимой политической дискуссии, вдруг приглашают в телевизионную студию, потому что он набирает несколько процентов поддержки в опросах. Кроме того, очевидно, что он скажет что-нибудь скандальное и тем самым привлечёт внимание. СМИ предоставили таким людям трибуну. В определённом смысле они сами помогли возвыситься политикам, которые построили свою популярность на радикальной риторике.

Сегодня возможностей распространять подобные идеи стало ещё больше. Можно записать видео, подкаст или короткий ролик, который охватит огромную аудиторию. Больше не нужно надеяться, что кто-нибудь прочитает длинный и скучный текст. А потом мы слышим: «Это всего лишь слова», «Я не это имел в виду». Однако слова имеют вес. Они что-то означают и влекут за собой определённые последствия. Проблема в том, что радикальный контент востребован. Мы сами на него реагируем, нам нравятся яркость, резкость, провокации. И, пожалуй, это вызывает наибольшее беспокойство. Этот механизм поддерживают не только политики и СМИ. Мы как общество тоже являемся его частью.

— Следует ли после трагедии в Кракове опасаться эффекта подражания? Какова ответственность СМИ — как рассказывать о подобных событиях, чтобы не вдохновлять других потенциальных нападавших?

— Не думаю, что в ближайшее время нас ждёт ещё одно нападение такого масштаба. Даже если кто-то попытается его повторить, вероятнее всего, последствия будут значительно менее серьёзными. Ведь не каждый может достать оружие, и не каждому удаётся осуществить свои намерения.

Попытки подражать таким нападениям, безусловно, будут, поскольку после подобных трагедий это обычное явление. Однако чаще всего они уносят меньше жизней и не так опасны, как первоначальное нападение. Возможно, это небольшая крупица оптимизма в этой трагической ситуации.

А что должны делать мы как общество или представители СМИ? Возможно, прежде всего не показывать все эти кадры.

То, что происходило в Кракове в субботу, в этом отношении было невероятным. В интернете практически в прямом эфире публиковали видеозаписи стрельбы. Люди сидели в расположенных поблизости кафе и снимали происходящее. Для меня это немыслимо. На улице стреляют, люди бегут, раздаются выстрелы, а кто-то сидит у окна и снимает. Ведь такой человек сам может случайно попасть под огонь автоматического оружия. Я действительно «восхищаюсь» людьми, которые так себя ведут.

— Действительно ли можно предотвратить подобные трагедии? Или нам следует смириться с тем, что определённый уровень угрозы будет существовать всегда?

— Есть разные способы сократить число подобных нападений. Один из них — работа полиции и специальных служб. Они внедряются в радикальные группировки, собирают доказательства и раскрывают готовящиеся нападения. Это, конечно, очень важно и необходимо.

Но есть и другой путь — профилактика, о которой мы сегодня говорили. Мы можем попытаться остановить радикализацию гораздо раньше, ещё до того, как человек начнёт готовить нападение. Так, может быть, наконец создадим такую систему, чтобы при следующей волне подобных угроз мы могли пресекать их значительно раньше? Возможно, именно с этого нам и следует начать.

LRT has been certified according to the Journalism Trust Initiative Programme

новейшие, Самые читаемые