В годовщину 35-летия 13 января профессор Дануте Гайлене, исследующая исторические и культурные травмы, говорит, что литовское общество постепенно исцеляется от травм, оставленных советской оккупацией. Д. Гайлене также подчёркивает, что пришло время отказаться от концепта homo sovieticus и не связывать все проблемы исключительно с последствиями советской оккупации.
Профессор факультета философии Вильнюсского университета, хабилитированный доктор Дануте Гайлене в интервью LRT.lt отмечает и то, что советский режим калечил всё общество, а те, кто к нему приспосабливался, были психологически затронуты даже сильнее, чем непосредственно пострадавшие.
— 13 января — что этот день сделал для нас?
— Прежде всего, 13 января дал нам свободу. Для нас как для общества это было событие огромного масштаба и важнейший опыт, показавший, что мы можем выражать свою волю, можем объединяться. Позже, говоря о январских событиях, люди неслучайно употребляют слово «чудо» и вспоминают то время как период единства, солидарности, надежды, даже романтики.
Мы ощущали реальную угрозу и сами удивились себе — мы можем сопротивляться, можем не испугаться. Это были фундаментальные переживания. Исследователи говорят, что, разумеется, это не был рационально продуманный план: действовала группа лидеров, у которых была идея и видение. Помню, мы жили в Каролинишкес и из окон своей квартиры видели Дом печати. Тогда постоянно звучали призывы дежурить у Телебашни, Дома печати и других объектов.
Сумерки, я стою у кухонного окна — и вдруг открываются двери подъездов, из всех подъездов выбегают люди, накинув на себя что попало: кто в куртках, кто в каких-то ботинках, — и все направляются, бегут к Дому печати. Этот опыт был для нас чрезвычайно важен. Сейчас мы снова видим разные напряжения. Некоторые говорят, что это — наш нынешний «Саюдис», наше 13 января. Тогда тоже нужно было опереться на некий идеал. В то время очень быстро утвердилась идея, что нашим моральным фундаментом являются партизаны и их сопротивление.
— Сейчас, говоря о 13 января, вы упомянули светлые вещи, героизм. Пять лет назад, отмечая тридцатилетие 13 января, я читала рассказы детей — свидетелей той ночи. Меня поразила необыкновенная зрелость детей: даже те, чьи родители погибли, говорили, что это было не напрасно.
В детских свидетельствах звучало и чувство вины — за то, что родители не выпустили их из дома; было видно, как менялось у детей понимание Родины; просматривалось даже желание мести. Дети рассказывали, что ещё долго боялись выходить на улицу, видели кошмары во сне…
— То, о чём вы говорите, чрезвычайно важно — мы не должны рисовать одностороннюю картину, например, исключительно героическую. Всё было гораздо сложнее: агрессия и угроза были реальными, страх — тоже. На мой взгляд, одно из самых больших достоинств нашей страны, нашего общества в том, что мы каким-то образом способны это осмысливать. Слава Богу, у нас не доминирует одна тональность, одна тема и одна история. Это очень важно.
Мы проводили научное исследование пострадавших 13 января — то есть изучали тех, кто был официально признан пострадавшими: либо потерял близких, либо сам был ранен. Их психологическое состояние сложное. С одной стороны, они видят смысл январских событий, с другой — присутствует немало разочарований: кажется, что общество недостаточно их ценит, люди чувствуют себя забытыми.
Оккупация и пережитые исторические травмы всё же психологически сильнее ослабили людей, находившихся в состоянии растерянности. Это означает, что наиболее серьёзно пострадали не те, кто пережил советские репрессии или происходил из репрессированных семей, а те, кто оказался на стороне более приспособившихся людей — не обязательно коллаборационистов, но тех, кто в какой-то мере принял этот порядок. Оказывается, такая жизнь в условиях постоянной неопределённости имеет долгосрочные негативные последствия.
— Этих людей, которые были в растерянности, сегодня преследует чувство вины, попытка приспособиться к новой системе, когда изменился общественный строй? Откуда берётся их растерянность?
— Вероятно, самое главное — у этих людей недостаточно чётко сформирована идентичность: кто они, какими ориентирами руководствовалась их семья или близкое окружение. Часто в семьях существуют тайны, умолчания, отсутствие разговоров. Это тоже может ослаблять человека.
— Очень интересно: получается, что травматический опыт, потеря близких в каком-то смысле калечит человека меньше, чем растерянность, отсутствие найденной идентичности.
— Это очень интересно и для нас самих, исследователей. Исследований о долгосрочном влиянии тоталитаризма на психологию людей не так много. Когда мы начинали эти исследования, первой мыслью было: есть травмированные и нетравмированные люди. Травма — это смерть, утрата, пытки. Всё, что относится к крайне тяжёлым переживаниям.
У нас была гипотеза, что мы сможем чётко отделить переживших травмы — депортированных, партизан, пострадавших политических заключённых, их семьи, всех, кто в Литве официально признан пострадавшими. И действительно, у этих людей очень много травматического опыта.
Однако советская оккупация оказала колоссальное воздействие на всё общество. Это означает, что в истории нашего опыта тоталитаризма есть и другой аспект: советская власть взялась «переделывать» человека, разрушать общество и сообщества, пытаться заставить людей всё забыть.
Система советской оккупации действовала так: не осталось ни организаций, ни партий, ни Церкви; советская власть начала формировать общественную жизнь и идеологию, а семья не должна была вмешиваться. Жизнь перестала быть делом семьи — этим занимались школа, пионеры, комсомол…
Об этом влиянии сложнее говорить в терминах травмы, потому что это была не смертельная угроза, но люди были этим отравлены: оккупанты вторглись в саму сущность общины, человека, семьи. Подумайте — не семья решала, где мы живём, какова наша история. Семья была просто бессильна. Исследования показывают: если сталкиваются усилия государства и семьи по формированию нарратива, побеждает государство, потому что оно сильнее.
В семьях господствовала ложь. Одни смирялись, другие сдавались — что поделаешь, если будешь воспитывать детей иначе, ты лишь навредишь им. Со временем мы увидели, что приспособление к режиму оказалось более разрушительным, чем прямое страдание от него. Проще назвать пострадавшие семьи и их опыт, чем распутать весь этот яд. Так возникает метафора «порабощённого разума» Чеслава Милоша.
— Я уже из того поколения, которое не видело ни советской оккупации, ни 13 января. Эти темы живут во мне только через рассказы родителей, уроки истории, увиденные видеоматериалы или другие свидетельства. Хотя я этого не видела, мне от этого больно.
До сих пор отчётливо помню, как услышала эти рассказы в детстве, как они сопровождали меня потом, ощущение злости, чувство несправедливости. Как 13 января влияет на моё поколение, которое не пережило тот ужас, но, кажется, всё равно им затронуто?
— Мы видим, что история передаётся. История не обрублена, не прервана, не разрушена — приходит новое поколение, которое знает правду о своей истории. Это чрезвычайно важно. Не менее важно и то, чтобы эти процессы не были односторонними: история — это прошлое, хорошо, что мы его знаем и что оно нам небезразлично, но важно не застревать в прошлом и не крутиться только вокруг него.
Есть реальность, есть цели, к которым мы идём. Мы знаем, чем живём, и знаем, что свобода для нас — одна из важнейших ценностей. Я только что получила книгу польского психолога Михала Билевича «Traumaland. Поляки в тени прошлого». Эта книга — о застревании поляков в заколдованном круге исторических травм. Автор очень эмоционально и убедительно выдвигает мысль, что поляки слишком долго находятся в этом замкнутом круге. Конечно, травмы сильны — война, оккупации… История Польши действительно травматична, но дискурс стал слишком узким: остались только страдание и боль, при этом очень не хватает критического осмысления. Когда я смотрю на наш путь, меня очень волнует, есть ли у нас широкий, многогранный дискурс.
— Как вы считаете, он есть? Мы сами не зациклились в этом травматическом круге, когда наши утраты мешают нам строить будущее?
— Я всегда говорю, что мы идём путём преодоления травм, что мы — выздоравливающее общество. Однако в нынешней политической ситуации, когда на наших глазах подвергается атаке демократия, я усомнилась.
Прежде всего, партия, победившая на выборах, лжёт людям, заранее зная, что будет лгать. Затем приходят осуждённые, антисемитские политики и получают голоса избирателей. Кажется, что с ними никто не пойдёт в коалицию (...), но начинается эффект снежного кома — коалиция формируется, её благословляет президент, а дальше становится только хуже.
Тогда у меня самой возник вопрос — не пора ли отказаться от оптимистичного дискурса, не гораздо ли печальнее истина. Это означало бы, что на это общество очень легко влиять, им манипулировать, устраивать свои дела и мстить тем, кто этому мешает. Тогда пришлось бы признать, что никакое гражданское общество так и не сформировалось. По этому поводу я какое-то время молчала, потому что сама была растеряна — не говорю ли я слишком оптимистично. Но всё-таки считаю, что нет: думаю, как общество мы этот экзамен выдержали.
— Вы говорите о протестах?
— Да. Люди вышли на протесты, удалось мобилизовать гражданское общество, появилась гражданская нота, лидеры, молодые люди. (...) Значит, гражданское общество есть, есть здоровый заряд, который говорит: «нет». Протесты организуют образованные, светлые, молодые люди с устойчивым самосознанием.
Мне очень жаль, что президент позволяет себе такие пренебрежительные выражения — «так называемые интеллектуалы». Я по-прежнему придерживаюсь своей позиции и продолжаю говорить: мы — выздоравливающее общество, потому что наше отношение к прошлому достаточно дифференцированное. (...) Очень важно, чтобы шли дискуссии — это признак здорового общества. Похоже, Литве не грозит ситуация, при которой дело дойдёт до физического насилия — чтобы власть применяла силу против протестующих или чтобы спорящие группы начали прибегать к насилию друг против друга. (...)
Очень красиво видеть, как идейные оппоненты приглашают друг друга к разговору, встречаются и цивилизованно дискутируют. Счастлива та страна, где это происходит. Конечно, действия власти плохи — они продолжают своё, и мы не знаем, насколько ещё они будут принижать, упрощать, мстить, снижать планку компетентности…
— Мне очень запомнилась мысль историка Томаса Вайсеты о том, что с 90-х нас учили мыслить так, будто мы — homo sovieticus, негражданское общество. Но он обращает внимание: ведь на митингах мы завоевали независимость, смогли защититься и 13 января, сегодня вы говорите и о протестах. Значит, нельзя сказать, что советская система нас полностью сломала, сломала хребет нации и уничтожила гражданственность?
— Мы выстояли. Дела постепенно улучшаются. Мы всё время пытаемся связывать настоящее с историческим прошлым, с историческими травмами, но, возможно, концепт homo sovieticus уже стоит оставить в прошлом — многое изменилось.
— Мы ведь очень любим всё плохое списывать на советскую оккупацию, потому что там якобы скрыта причина всех бед.
— Да, мне кажется, для нашей нынешней ситуации этот подход уже слишком простой, чрезмерно упрощённый. Прошло более 35 лет нашей собственной жизни, пришло время и самим за что-то отвечать. Пора смотреть более дифференцированно — на конкретные ситуации, детали, реакции людей, личные истории.
С другой стороны, конечно, 35 лет свободы — это немного, поэтому нормально видеть связи с тем, в каких условиях десятилетиями жила наша страна и как формировалось общество. Советская оккупация разрушила сообщество — это одна из величайших трагедий Литвы.
И сегодня у нас всё ещё недостаточно общинности, мы не доверяем своему государству, во всём виним власть — любую. Это детский, незрелый подход. Конечно, такой взгляд существует везде. А популисты его подогревают и таким образом получают голоса. Но они действуют против государства, против демократии, добиваясь собственных целей. (...)
В университете мы начали изучать последствия исторических травм очень давно. Когда мы начинали, ситуация была мрачной. Общественный дискурс был неблагоприятным, у власти находились бывшие коммунисты, они призывали «перестать оглядываться в прошлое», были совершенно не заинтересованы в этих темах — это никому не было нужно. Говорить о прошлом считалось дурным тоном.
Путь преодоления травм заметно укрепился тогда, когда этими темами всё активнее начали заниматься учёные, а также художники. Это был замечательный, прекрасный шаг — началось создание фильмов, написание книг, организация выставок…
Культура лечит своё общество и помогает ему расти. (...) Поэтому невероятно красиво видеть, как на протесты приходят культурные, образованные люди.
— Как вы думаете, в чём секрет успеха — почему Литве удалось прочувствовать, пережить этот опыт и хотя бы попытаться двигаться вперёд?
— Литва хотела быть демократической страной — и у неё это получилось. Литва является демократическим государством, её ценности — свобода и демократия. У нас много мнений, но общее направление одно: свободная, независимая и демократическая страна.
Важно, что в Литве всё-таки не установилась никакая диктатура, ни одна сила не смогла навязать доминирование одного голоса, одного нарратива. Это удалось. Конечно, у нас было немало политических трудностей, но как-то удаётся их преодолевать.
Да, сейчас действительно есть политический кризис — это не шутка. Получится ли? Будем надеяться, что снова удастся выбраться. Там, где есть настоящая демократия, общество свободное и очень жизнеспособное. Именно демократия создаёт возможности для людей и групп с разными талантами, взглядами и опытом.
Размышляя о дискурсе исторических травм, нельзя сказать, что доминирует один героический эпос или одна социальная группа, по которой всё измеряется. Это и есть признак выздоровления. И очень важно, чтобы так и оставалось.
