Если кто-то из политиков или общественных деятелей в нынешнем литовском политическом и социальном контексте захочет быстро и бесцеремонно повысить свою узнаваемость и заработать политический капитал, ему или ей будет достаточно публично заявить об «угрозе распространения русского языка в Вильнюсе».
Название этой статьи — дословный перевод литовского заголовка. В литовском языке оно воспринимается как отсылка к первому литовскому мюзиклу «Охота за огнем» («Загонщики огня»), что стало частью разговорной речи и используется как идиоматическое выражение. Оно указывает не на физическое насилие или репрессии, а на острые дебаты или бескомпромиссное внимание к какой-либо теме или явлению.
Вовлечённость аудитории в этом случае гарантирована: количество репостов, лайков, поддерживающих комментариев, охват и прочие показатели взлетят до небес. Такая тактика уже сработала у не одного комментатора, ведь искусственно вызванная моральная паника на фоне реальной геополитической угрозы всегда выглядит более легитимной и обоснованной.
Аргументы о том, что нас целенаправленно колонизируют через русский язык, чтобы уничтожить, или что школы на языках меньшинств — это «гетто», выпускающие враждебных Литве выпускников, вряд ли нашли бы свою аудиторию, если бы не касались исторических ран.
Русский язык действительно использовался как инструмент Русской империи для ассимиляции присоединённых земель Речи Посполитой (и не только), особенно после восстаний 1830–1831 и 1863–1864 годов, а также в советский период. Да, переселение русскоязычного и насильственно русифицированного населения в Балтийские страны при Сталине было способом ассимиляции, особенно после массовых депортаций в Сибирь. Русскоязычные школы, которые часто имели лучшие ресурсы и давали ученикам преимущества при поступлении в престижные вузы СССР, действительно служили инструментом утверждения русского языка как объединяющего и доминирующего во всей стране. Это исторические факты, и оспаривать их — значит переписывать историю.
Однако трактовать сегодняшнюю реальность исключительно через эту историческую призму — это тоже переписывание истории, только уже современной, с попранием демократических ценностей. Прежде всего, искусственно нагнетаемое возмущение распространением русского языка, особенно в Вильнюсе, — не новая тенденция. Быстрая «цифровая археология» в литовских СМИ показывает: попытки создать ажиотаж, особенно используя реакцию приезжих из регионов на многоязычность и разнообразие столицы, появились задолго до первой волны российской агрессии против Украины в 2014 году.
Таким образом, осознанно или нет, нормализуется идея, что лозунг «Литва — для литовцев» должен стать нормой, несмотря на то, что Вильнюс исторически всегда был многоязычным, многокультурным и разнообразным городом. Когда же эту историю заглушают, «освобождение столицы от чужаков» начинает восприниматься как почти что патриотический долг — хотя на самом деле многие представители нацменьшинств живут в Вильнюсе дольше, чем в лучшем случае представители третьего поколения литовскоязычных горожан.
Такой фон подготавливает почву для того, чтобы в нынешнем геополитическом контексте русский язык стал символом всего враждебного Литве — без различий, без анализа, кто на каком славянском языке говорит: диалекте, с каким акцентом. В образ «русскоязычного чужака» попадают и белорусская и российская оппозиции, и украинские беженцы, и местные жители, говорящие на «попросту» — вильнюсском краевом диалекте, и старообрядцы, живущие здесь веками, и многие другие. Но никого уже не волнует, кто, как и почему говорит на родном языке. Мы боимся, что нас атакуют, но, не зная когда и как, атакуем сами — тех, кто рядом и кто «не такой».
Отрицать, что в последние годы число славяноязычных и русскоязычных иностранцев заметно выросло — было бы глупо. По данным Миграционного департамента, в 2024 году в Литве имели вид на жительство более 75 тыс. граждан Украины, 62 тыс. — Беларуси, 15 тыс. — России, около 10 тыс. — Узбекистана и по примерно 6700 — Кыргызстана и Таджикистана. К ним можно добавить меньшие группы мигрантов с Кавказа и других стран бывшего СССР. Большинство прибывших остаются в Вильнюсе — здесь их более 73 тысяч. Поэтому логично, что демографический и языковой ландшафт города меняется. Вопрос лишь в том, как мы это воспринимаем и что в этом видим.
Прежде всего, из всех этих приезжих только граждане России говорят на русском без исторического подтекста. То, что русский язык является родным для части белорусов и украинцев — следствие общей истории: та же империя, что русифицировала нас, русифицировала и их. Но благодаря разным историческим обстоятельствам, алфавиту и более длительной истории Литвы как национального государства, нам удалось сохранить свой язык лучше, чем, например, восточным украинцам или белорусам.
Те, кто проводит больше времени со славяноязычными людьми, умеют различать акценты и особенности речи — например, суржик восточной Украины или одесский диалект с элементами идиша. Так же различим и говор, вобравший в себя особенности белорусского языка, который долгое время считался «низшим».
Что касается трудовых мигрантов из Кавказа или Центральной Азии — они часто говорят по-русски с выраженным акцентом, подбирая слова. Один водитель из Азербайджана рассказал мне, что его поколение не имело возможности выучить английский, а литовский не выучить за ночь — особенно если работаешь по 60 часов в неделю. Поэтому русский для него — временная опора, позволяющая выживать, поддерживать семью и родителей.
То, что я и этот водитель смогли общаться по-русски — пусть и с трудом, с акцентом, с остановками — это не знак колонизации Вильнюса, а свидетельство общей колониальной истории. Мы оба — и я, и он — носим в себе, в семейной и национальной памяти следы депортаций, ассимиляции, убийств, войны и террора. Говорить по-русски для нас почти то же, что говорить по-испански для коренных народов Южной Америки, по-английски — для жителей Западной Африки, или по-французски — на островах Тихого океана. Русский — реликт империи, в которую позже превратился СССР. Он напоминает о кровавом прошлом, но сегодня может служить не инструментом навязанного единства, а — для тех, кто ищет — формой постколониальной солидарности. Имперский инструмент, который можно обернуть против самой империи.
Но за призывами «вытеснить русский язык из Вильнюса» скрывается не только отказ видеть нюансы. Те, кто громче всех кричит о колонизации, чаще всего не ограничиваются антиимперскими лозунгами. У них можно увидеть призывы снять украинские флаги с улиц, потому что они «затемняют» литовские, а также антиукраинские (и особенно антибелорусские — против оппозиции) заявления. Для них борьба Украины — это только проблема Украины, а не общая борьба. Солидарность с теми, кто страдает от российской угрозы, они воспринимают не как необходимость, а как угрозу суверенитету Литвы. Это изоляционистская, антиславянская идеология, мечтающая утвердить мифическую «чистую» Литву, свободную от влияний — как с Востока, так и с Запада. А в основе — обычный страх и эксплуатация этих страхов ради власти.
Я не отрицаю, что у нас есть реальные вызовы, знакомые любой стране, столкнувшейся с волной миграции. Не все, кто приезжает в Литву бежать от войны или заработать (и чьими руками обеспечивается дешевая рабочая сила), — добрые и благородные. Бомбы падают одинаково на хороших и плохих; при найме на стройку или в дальнобойщики никто не проводит идеологическую проверку. Поэтому среди мигрантов есть и те, кто смотрит на Литву свысока и даже не пытается интегрироваться. А плохие примеры запоминаются лучше хороших.
Но так же мы должны спросить себя: насколько мы готовы принять этих людей, которые помогают нам зарабатывать как символический, так и реальный капитал? Хотим ли мы быть видимыми как демократичное, морально устойчивое общество, поддерживающее Украину? Ведь представители украинской и белорусской оппозиции здесь — наше подтверждение демократии. Рабочие мигранты — важная часть экономики. Но что мы им предлагаем взамен, чтобы они стали частью литовского общества?
Хватает ли языковых курсов, достойных условий труда, времени и ресурсов для обучения? Открыты ли мы для их участия в общественном дискурсе? Или молча терпим, пока дистанция не станет такой, что они начинают казаться угрозой? Эти «домашние задания» нужно сделать до того, как мы начнём кричать о «колонизации». Ведь мы уже были колонизированы — а теперь время не разделяться, а объединяться, чтобы это не повторилось.
Комментарий прозвучал в эфире Радио LRT.
