В Литве, как и в других странах Балтии, влияние пропаганды остается одной из ключевых проблем информационной безопасности. Особенно часто обсуждается вопрос о том, насколько национальные меньшинства подвержены дезинформации. Глава Центра исследований коммуникационных влияний и пропаганды, доцент факультета коммуникаций Вильнюсского университета, доктор социальных наук Виктор Денисенко считает, что нацменьшинтсва в Литве подвержены пропаганде не в большей степени, чем жители страны в целом. Он также отметил, что Россия не смогла эффективно использовать «мягкую силу» в Европе.
Эксперт отмечает, что влияние пропаганды на литовское общество сложно оценить однозначно. Национальная принадлежность не играет решающей роли в восприимчивости к пропаганде, а ключевым фактором является экономическое положение человека: те, кто недоволен своей социальной ситуацией, склонны к недоверию к государству и могут быть более восприимчивы к пропаганде, которая критикует власть.
— Виктор, в одном из своих интервью вы говорили, что в Литве пропаганде подвергается около 5–10% населения. А можно ли установить, насколько этот процент отличается среди национальных меньшинств?
— Это очень сложный вопрос, потому что я не видел каких-либо научных исследований, которые бы позволили точно ответить на него. Разные исследования дают разные показатели.
Сейчас я участвую в одном проекте, где мы пытались оценить подверженность литовского общества пропаганде. Наше исследование показало, что национальная принадлежность не играет решающей роли. Гораздо большее влияние оказывает экономическое положение человека.
Люди, недовольные своей экономической и социальной ситуацией, чаще относятся к государству с недоверием, критикуют его. Именно поэтому они могут быть более восприимчивы к пропаганде, которая утверждает, что государство несостоятельно и не способно решать проблемы граждан.
С другой стороны, можно также привести пример президентских выборов. Один из кандидатов, Эдуардас Вайткус, использовал в своей риторике нарративы, частино схожие с нарративами кремлевской пропаганды, и статистика показала, что в регионах с компактным проживанием национальных меньшинств он получил немалое количество голосов. Это тоже важный фактор.
Таким образом, однозначного ответа нет. В каких-то случаях национальная идентичность может влиять на восприимчивость к пропаганде, в каких-то — нет.
— Считается, что кремлевская пропаганда активно эксплуатирует исторические темы, например, должна ли была Литва выходить из СССР или был ли Советский Союз благом. Насколько литовская новостная повестка формирует или поддерживает пропагандистские нарративы? В данный момент, например, у нас на повестке дня риторика Жемайтайтиса, отключение от BRELL, дискуссии о том, обязаны ли врачи предоставлять медицинские услуги на русском языке.
— Кремлевская пропаганда фактически всегда реагирует на новостную повестку. Другой вопрос — насколько литовская повестка отражена в кремлевской пропаганде. Насколько я за этим слежу, могу сказать, что очень часто нарративы направлены в целом против Запада, а Литва рассматривается как его часть.
Существуют определенные российские псевдо-СМИ, ориентированные на страны Балтии. В них литовская повестка представлена более заметно.
История с BRELL не нова. Уже давно было известно, что Литва и другие страны Балтии собираются отключиться от этой энергосистемы. И соответствующие нарративы появлялись раньше — о том, что это приведет к перебоям с электричеством, что Литва подвергает себя опасности и так далее. Такие нарртивы уже были.
Что касается Жемайтайтиса, то тут достаточно интересная картина. С одной стороны, его используют в рамках исторических нарративов, связанных с обвинениями Литвы в антисемитизме. Приводится пример: мол, вот, выбрали антисемита.
С другой стороны, существует противоположная интерпретация: литовские политические элиты не хотят впускать новые лица, вот человек, настроенный бороться с коррумпированными элитами, и именно поэтому его «травят».
Таким образом, нет единого нарратива, а есть использование его фигуры в зависимости от текущих задач.
— Кремлевская пропаганда нацелена в первую очередь на национальные меньшинства — русскоязычных, поляков, говорящих по-русски? Или ее цель — охватить максимально широкую аудиторию, включая литовцев?
— Кремлевская пропаганда работает достаточно широко. Я уже упоминал электронные псевдо-СМИ, ориентированные на страны Балтии. Их основная аудитория — русскоязычное население Литвы, Латвии и Эстонии, поскольку зачастую такие такие источники информации, направлены на все три страны.
Но в целом российская пропагандистская машина действует глобально: и в Западной Европе, и, насколько можно судить, в Латинской Америке, Африке и так далее.
— Можно ли выделить регионы Литвы, где население сильнее подвержено пропаганде? Например, Висагинас, Вильнюс, Клайпеда, Вильнюсский район?
— Честно говоря, я не видел исследований, которые позволяли бы утверждать это с уверенностью. Без специальных научных данных говорить об этом было бы спекуляцией, поэтому не могу дать точный ответ.
— На каких эмоциях сейчас строится кремлевская пропаганда? Какие чувства она пытается задействовать – недовольство, страх, ностальгия по советским временам?
— В целом спектр чувств, которые вы назвали, соответствует действительности. Это страх, недовольство, гнев. Пропаганда всегда работает с сильными эмоциями, потому что ими легче манипулировать.
Что касается ностальгии по советскому прошлому, то, по моим ощущениям, ее не так много. Могу предположить, что она не столь эффективна.
Гораздо чаще эксплуатируется страх — особенно в контексте геополитической ситуации, войны России против Украины, политической турбулентности в мире.
Гнев в целом также активно используется. Кремлевская пропаганда старается находить и подчеркивать болезненные точки — будь то исторические вопросы или актуальная повестка. С этим проще работать. Если у людей уже есть недовольство, его легче развивать, чем создавать новое.
Много манипуляций связано с экономической повесткой. Люди очень часто недовольны своим материальным положением, и пропаганда это использует.
— Как часто используются элементы «мягкой силы»? В последние дни много писали, например, о балете «Лебединое озеро», который привозит Kyiv Grand Ballet. Это частная компания, но есть подозрения, что, возможно, она связана с Россией. Насколько часто Россией используются подобные рычаги влияния через культуру, известных артистов?
— Сложно оценить «мягкую силу» — на то она и мягкая. Но важно учитывать, что в нынешнем геополитическом контексте многие вещи воспринимаются иначе, чем, скажем, до 24 февраля 2022 года, а тем более до 2014 года.
По моим ощущениям, Россия в целом не слишком успешна в использовании «мягкой силы» в Европе. Это то, что она не сумела адаптировать. Другое дело — влияние в нейтральных зонах, таких как Африка или Латинская Америка, где истинное лицо России не столь заметно и где ее аргументы легче принимаются.
— В Европе, например, не отменили балеты и оперы Чайковского. Я только что вернулась из Мадрида, где сейчас идет опера «Евгений Онегин». Как это соотносится с вопросом культурного влияния?
— Это сложный вопрос, который зависит от точки зрения.
Чайковский умер задолго до войны России против Украины и даже до развала Российской империи. Поэтому здесь возникает дискуссия: несут ли Пушкин или Чайковский какие-то имперские нарративы? И если да, то в какой форме?
Но в целом, если человек понимает, кто является агрессором, что война России против Украины — это незаконные действия одной страны против другой, то просмотр балета Чайковского вряд ли изменит его мнение.
— Можно ли составить какой-то портрет человека, подверженного пропаганде? Если говорить о Литве, проводились ли исследования на эту тему?
— Насколько мне известно, универсального портрета нет. Есть определенные факторы. Например, в какой-то степени возраст. Люди старшего поколения зачастую более подвержены пропаганде. Одно из объяснений — трудности в восприятии новых медиа.
Если человек всю жизнь смотрел телевизор и привык к тому, что там работает профессиональная журналистика с проверкой фактов, то он может воспринимать YouTube по аналогии — как телевизор, только в интернете. Ему может не прийти в голову, что там любой может распространять любую информацию.
Еще один фактор — политические взгляды. Пропаганда особенно эффективна среди людей с радикальными убеждениями, и неважно, крайне правыми или крайне левыми.
Например, кремлевская пропаганда борется с так называемой «гей-пропагандой» — и эта позиция импонирует ультраправым. Или же звучит нарратив о «загнивающем Западе» или политических элитах — и это уже может привлечь определенные левые круги.
То есть пропаганда находит точки соприкосновения с разными группами.
Существует мнение, что молодежь менее подвержена пропаганде, так как живет в информационной среде и получает больше источников информации. Но молодым людям не хватает опыта и критического восприятия.
Наоборот, существует наблюдение, что из-за переизбытка информации у молодежи формируется мировоззрение «постправды» — когда факты становятся не столь важны, а решающее значение приобретает субъективное восприятие: «Я так чувствую, мне там кажется, значит, так и есть». И это довольно опасная тенденция.
— Как бы вы охарактеризовали действия литовских властей в борьбе с пропагандой? Недавно появилось сообщение, что в Клайпедском районе можно слушать «Спутник», сигнал идет из России. Очевидно, эту ситуацию нужно как-то решать, но радиоволны не остановишь. Какие меры предпринимаются, и как бы вы их оценили?
— Во-первых, могу сказать, что в Литве этой проблеме действительно уделяется большое внимание. Сам факт, что существование пропаганды и дезинформации признается на государственном уровне, уже позитивный момент. Ведь первый шаг к решению проблемы — это признать ее наличие.
Если говорить о конкретных мерах, то в первую очередь предпринимаются попытки ограничить доступ к пропагандистским ресурсам в литовском информационном пространстве. Однако в XXI веке эффективно заблокировать информацию практически невозможно.
Например, трансляция радио — это продуманная мера со стороны России, уже почти пограничная с агрессивными действиями. Что касается интернета, там что-то заблокировать вообще крайне сложно.
Поэтому я часто повторяю: наиболее эффективная мера — это медиаграмотность. Причем в широком смысле: не только способность распознавать дезинформацию и пропаганду, но и понимание того, как устроено медиапространство сегодня, что такое интернет, как функционируют соцсети и какие в них должны быть нормы общения.
На мой взгляд, в Литве есть определенная политическая воля к продвижению медиаграмотности. Но я все же жду момента, когда медиаграмотнось интегрируют в школьную программу. Это просто необходимо.
Если мы начнем сейчас, результат появится не завтра. Но чем позже начнем, тем позже он будет.
— А что конкретно делается для национальных меньшинств в разных регионах, например, в Шальчининкском районе, Клайпеде, Висагинасе?
— Насколько мне известно, разные негосударственные организации проводят проекты, связанные с медиаграмотностью.
Но проблема в том, что такие инициативы часто нерегулярны. Если организация получает финансирование, она ведет проект. Если нет — прекращает работу. Это понятно, но от этого страдает системность.
В целом, решение проблемы дезинформации — это более широкая задача.
Крайне важно, чтобы в Литве укреплялось гражданское общество. Чтобы представители нацменьшинств в первую очередь ощущали себя гражданами Литвы, для которых Литва — родина. Это способствует формированию естественной гражданской лояльности и пониманию, что благополучие и безопасность страны важны для всех.
— И напоследок я бы все-таки хотела вернуться к вопросу «мягкой силы». Вы сказали, что Россия провалила эту политику. Но в Литве продолжают слушать русскую музыку, и время от времени вокруг этого возникают споры. Можно вспомнить скандальные заявления блогера Альгиса Раманаускаса.
— Я бы сказал так: а что такое «русская музыка»?
— Можно говорить, например, о Ф. Киркорове, который ездит в Крым и транслирует прокремлевскую позицию.
— А можно говорить о Борисе Гребенщикове или Юрии Шевчуке, которые покинули Россию, открыто выступают против войны и ездят с концертами по Европе.
То есть сама по себе «русская музыка» неоднородна. Киркоров — это одна «мягкая сила», а, например, Борис Гребенщиков, который уехал из России и ездит по всей Европе с концертами и проявляет очевидную антивоенную позицию, — совсем другая. То же самое можно сказать и о Юрии Шевчуке или группе Би-2.
Возможно, для нацменьшинств тогда стоит пропагандировать не «мягкую силу» России, а, скажем так, русскую культуру в правильном контексте. Понятно ,что при всех вызовах, с которыми сталкивается Литва, это не является задачей первостепенной важности. Сейчас очень много эмоций, что также понятно.
Не знаю, возможно ли сейчас как-то решить этот вопрос или даже найти какой-то консенсус. Скорее всего серьезно к этому вопросу можно будет вернуться только после того, как я надеюсь, для Украины наступит справедливый мир.
