Программа «Русская улица» наведалась к известному литовскому искусствоведу, театроведу, доктору гуманитарных наук Аудроне Гирдзияускайте. Её театральные обзоры в прессе и книги пользуются неизменной популярностью. Слог у неё живой, яркий, оценки – порой категоричные, но всегда справедливые. А некоторое время назад у госпожи Аудроне вышли две книги, не связанные с литовским и мировым театром. Это книги мемуаров – или «романы воспоминаний», как она их называет, – «Острова памяти» и «Кладези памяти».
- Очень много было рядом близких людей, которых ты любил, – говорит автор. – Потом понемногу они все стали исчезать, и у меня возникло желание оставить о них какой-то след, как бы в благодарность. Оставить какое-то воспоминание, чтобы они остались где-то здесь...
Жизнь – это тоже своего рода театр, только в нём всё по-настоящему. И жанры перемешаны: драма может моментально смениться комедией, а потом – обернуться трагедией, а потом и вовсе превратиться в фарс. Мемуаристика Аудроне Гирдзияускайте захватывает, держит в напряжении, и читатель постоянно ждёт, какую же ещё мизансцену приготовит для главной героини судьба-режиссёр.
Аудроне родилась в довоенном Каунасе. Её отец Витаутас Гирдзияускас был известным врачом, но с приходом советской власти его статус повысился.
- Мой отец, так как он был медиком, был избран министром здравоохранения. Он должен был ехать в столицу в 1939 году (по-моему, осенью), когда уже Вильнюс был, так сказать, возвращён Литве. И с этого времени мы жили на улице Якшто, и это была такая райская жизнь! – вздыхает театровед.
Но райская жизнь длилась недолго – началась немецкая оккупация…
- У отца была машина, и на второй или третий день было сказано, что мы уезжаем срочно. Но в Вильнюсе была эпидемия – правда, не ковида, а брюшного тифа. Очень город ведь был грязный, потому что не было водопровода, – в Старом городе всё выливали в ямы во дворе…
Министр Витаутас Гирдзияускас не мог в условиях эпидемии сразу всё бросить и уехать. Вначале надо было организовать транспортировку заражённых в пустующие школы, учреждения, – и лишь тогда он смог с семьёй эвакуироваться в восточные регионы СССР. Аудроне взяла с собой любимую куклу.
- У него была своя машина личная (не министерская), и мы сели все в эту машину, – говорит театровед. – Отец думал, что он до Москвы доедет на машине, но по пути машину забрали солдаты советской армии: что это за буржуй какой-то едет на машине? Отняли машину, мою куклу, – и мы остались как стоим. Каким-то образом добрались до железной дороги, и там стоял поезд, в котором все эти советские министры и другие люди ехали из Литвы в Россию. Ну, мы попали в этот поезд. Очень сильно где-то бомбили, и я, будучи маленькой, видела убитых людей, лежащих на перронах. Это были первые впечатления жуткие.
Будучи маленькой, я видела убитых людей, лежащих на перронах. Это были первые впечатления жуткие.
А. Гирдзияускайте
Кое-как семья Гирдзияускасов добралась до Москвы. Но там долго не задержалась: так как глава семейства был медиком, его направили в город Молотов (так тогда называлась Пермь). Витаутас Гирдзияускас преподавал в тамошнем медицинском институте и даже создал кафедру микробиологии.
- В этом Молотове его все очень полюбили. Он был очень красив, обаятелен невероятно. Студентки все были влюблены и бегали на его лекции из всех курсов других. Он русский язык с царских времён знал. Правда, вместо «возвратный тиф» говорил «развратный», чем очень веселил аудиторию, – улыбается госпожа Аудроне.
Он русский язык с царских времён знал. Правда, вместо «возвратный тиф» говорил «развратный».
А. Гирдзияускайте
Семья пережила в Молотове (Перми) самое тяжёлое время – середину войны. В своей книге Аудроне Гирдзияускайте пишет, что, по слухам, коллега отца – профессор Зубков – украдкой ел мясо… собак, предназначавшихся для лабораторных опытов.
По окончании войны семья Гирдзияускасов вернулась в Литву. Отец возглавил кафедру микробиологии Вильнюсского университета. Аудроне училась в школе имени Саломеи Нерис, а по её окончании стала думать, куда поступать. Хотела ехать в Ленинград – изучать искусствоведение, – но отец-медик не позволил: у дочери были проблемы с лёгкими, и жизнь в сыром городе не пошла бы ей на пользу. Поэтому Аудроне отправилась в Москву.
- Актрисой я никогда не хотела быть, но театроведение было интересно мне в какой-то мере. У нас вся семья была просвещённая. Отец, мама и дети – все ходили на концерты, на открытия выставок, знали художников лично. Была традиция следить за всем, что происходит. Вот за это я очень благодарна, что это я получила дома.
Аудроне приехала в Москву в 1955 году и направилась в Государственный институт театрального искусства (ГИТИС) подавать документы.
Из книги «Кладези памяти»:
Слева от дверей за небольшим столиком сидела полноватая женщина, закутанная в платок – как вскоре выяснилось, «тётя Маня», с серебряными серьгами в форме сердечек в оттянутых ушах. (…) Рядом на табуретке стоял оцинкованный бачок для воды, к которому на длинной цепи крепилась металлическая кружка. Чтобы не украли. Дежурная сурово спросила, куда я иду, и когда я объяснила, что хотела бы подать документы, махнула рукой направо, в сторону коридора первого этажа. В насквозь прокуренной канцелярии, заваленная бумагами, сидела пожилая серая женщина с папиросиной в левой руке. Документы приняла, зарегистрировала, велела подписаться. Подняв серые водянистые глаза, внимательно на меня глянула, буркнула: «Опять литовцы».
(перевод с литовского)
В ту пору, как пишет Аудроне Гирдзияускайте, на старших курсах ГИТИСа уже учились литовские студенты: будущий актёр Аудрюс Хадаравичюс, будущий критик Йонас Марцинкявичюс и будущий музыковед Витаутас Мажейка.
- Когда я приехала в 1955 году, в Москве ещё очень чувствовались старые, сталинских времён обычаи. Во многом. Ну, скажем, все лифтёрши были доносчицами. Они для того и сидели там – видимо, получали двойную зарплату. Знаете, они жили той жизнью, которая была уже привита – когда можно было прийти в дом к человеку и сказать, что «надо потеснить вас». Это очень хорошо описано у Ильфа и Петрова, у Булгакова… Когда читаешь «Собачье сердце», можно просто умереть со смеху, как смешно. Смешно написано, но жуткая жизнь! И вот начинаются эти «уплотнения», и у тебя отнимают твою квартиру, и ты начинаешь на ключ закрывать шкафчик на кухне, чтобы не украли у тебя вилку или кусок какой-нибудь еды. Холодильников не было, все держали пищу между окнами или иногда вешали в сетке на внешнюю сторону. Но потом птицы смекнули, что там что-то неплохое такое…
И вот начинаются эти «уплотнения», и у тебя отнимают твою квартиру, и ты начинаешь на ключ закрывать шкафчик на кухне, чтобы не украли у тебя вилку или кусок какой-нибудь еды.
А. Гирдзияускайте
И самой Аудроне Гирдзияускайте, несмотря на «оттепельные» времена, довелось почувствовать холодное дыхание сталинщины. Например, ей в московском институте запретили писать работу про выдающегося литератора и театроведа Балиса Сруогу, поскольку, как было сказано, он «буржуазный националист».
Позднее неприятно поразил случай с известным литовским режиссёром, также выпускником ГИТИСа, Йонасом Юрашасом.
Из книги «Кладези памяти»:
В памяти всплывает вот какой эпизод московской театральной жизни, показавший чисто советскую идеологическую ограниченность и поразительный парадокс молодого коллектива: самый модный, самый современный, обожаемый молодой русской публикой театр «Современник» (одно название чего стоит!) даже в 1971 году не смог, не захотел принять под свою крышу вызревший в нём же, сыгранный его же актёрами, модернистский по форме спектакль «Макбет» по Шекспиру в постановке Йонаса Юрашаса, которого они сами же и пригласили. (...) «Современник» списал ещё не родившийся спектакль по совету и с одобрения большинства членов расширенного художественного совета... Среди членов совета, проголосовавших против очень яркой и талантливой работы Юрашаса, были Олег Табаков, другие актёры театра и некоторые мои бывшие преподаватели...
(перевод с литовского)
Молодой Аудроне Гирдзияускайте в Москве пришлось хлебнуть лиха и в бытовом отношении. Был период, когда она осталась без крыши над головой и приходилось скитаться по друзьям и знакомым.
- Люди были ко мне очень добры, исключительно! Все те друзья, которые помогали… У которых я жила месяцами... В одной комнате – с человеком, который живёт своей жизнью, работает уже серьёзно… И тут я в такой комнате 15-метровой живу… Я теперь иногда думаю: я бы не могла вытерпеть такое! Но такое время было. И вот эти люди коммуналок – они могли сочувствовать, понять...
В сегодняшней вильнюсской квартире госпожи Аудроне на одном из самых видных мест находится фотография, напрямую связанная с её московской молодостью. На снимке – знаменитый российский режиссёр Пётр Фоменко, скончавшийся 10 лет назад.
Сегодня Фоменко считается одним из столпов нового русского театра. Он был лауреатом трёх Государственных премий Российской Федерации, обладателем премии «Триумф» и премии «Чайка» (в почётной номинации «Патриарх»), кавалером французского ордена искусств и литературы. В 80-90-ых годах прошлого века он преподавал в ГИТИСе, воспитал немало звёзд (кстати, среди его учеников был и Миндаугас Карбаускис). А главное – Пётр Наумович создал в российской столице собственный театр, который до сих пор так и называется – «Мастерская Петра Фоменко».
Но когда Аудроне встретила Петра, тому было ещё далеко до лавров мэтра.
- Когда я познакомилась с Фоменко, он был студентом. Старше был меня на шесть лет. И у нас завязалась очень серьёзная связь на всю жизнь, неважно, в каком виде, – говорит театровед.
Пётр сразу поразил молодую девушку из Литвы парадоксальностью мышления, честным взглядом на жизнь, в том числе и трезвой оценкой политических событий.
Из книги «Кладези памяти»:
Долго шли по Кольцу. Когда подошли к моему дому, он сказал, что этот дом знает, здесь в соседнем подъезде живёт знакомая популярная киноактриса. А он живёт с мамой, и больше никого как бы и нет. Очень её любит… Тогда и я сказала несколько слов о своей семье. Но когда я произнесла: «Как только Литва присоединилась к Советскому Союзу, родители переселились в Вильнюс…», – он меня оборвал: «Ну да, только не присоединилась, а была присоединена!» Этого я меньше всего ожидала…
(перевод с литовского)
Между молодыми людьми завязались романтические отношения. Пётр несколько раз приезжал в Литву, девушка познакомила его со своими родителями, другими родственниками.
Аудроне и Пётр были не только в Вильнюсе, но и, например, в Паланге, в Ниде, в Тракай. Человек в высшей степени непредсказуемый, импульсивный, Фоменко устроил в Тракай настоящее представление – причём с риском для жизни. В башнях замка между этажами с внешней стороны существуют покатые выступы шириной с ладонь, опоясывающие башню кру́гом…
- Он вылез из окна. Этот барьер был ниже. Достал ногами. Прислонился к стене – и вот так шёл по кругу. Ужас какой-то… Ну, вот надо было показаться, что «я не боюсь», – вспоминает госпожа Аудроне.
Хорошо помнит она и другую «театральную» эскападу своего друга, когда тот в Вильнюсе, увидев памятник Александру Пушкину, рухнул перед ним на колени и прочёл монолог Дон Гуана.
- Пушкин – это было его божество, в которое он верил, которому молился всю жизнь. Ставил много его и был верен до конца. Верил, что там можно найти всё, о чём ты хочешь сказать, – вспоминает Аудроне Гирдзияускайте. – Когда мы после неинтересной «Травиаты» убежали из театра, пошли гулять к Кафедральному собору, он увидел памятник Пушкину. У поэта снег был на голове, на плечах, и он грустно смотрел из-под этого снега. И Пётр упал на колени (это всё такая была игра!) и сказал этот монолог большой…
Много лет спустя ровно этот же монолог, прочитанный когда-то в Вильнюсе, Пётр Фоменко использует в своём спектакле «Триптих»:
Но с той поры, как вас увидел я,
Мне кажется, я весь переродился.
Вас полюбя, люблю я добродетель.
И в первый раз смиренно перед ней
Дрожащие колена преклоняю.
В книге Аудроне Гирдзияускайте предельно откровенно описывается красивая и драматичная история любви. История страстей, измен, счастья… Они с Петром уже подали было документы в московский ЗАГС, но в последний момент всё расстроилось…
- Но теперь я могу сказать, что я очень рада… Потому что жизнь была бы очень сложной и, может быть, недолгой вместе. С ним было бы очень тяжело, мне кажется. Я так думаю сейчас. А тогда мы были свободными – и поэтому было хорошо. Я у него научилась очень многому. Очень. Потому что в школе Саломеи Нерис, которую я закончила, было чёрт-те что. Это была такая вроде бы главная школа в Литве, но ничего там такого хорошего, по существу, кроме нескольких учителей, не было. Ложь, фальшь... А он уже давно переступил эти вещи, и, когда мы познакомились, я просто видела – как он живёт, как реагирует на что. Говорил мало очень, но всегда так точно! И это было очень важно для меня.
- И, по-моему, Вы до сих пор его любите.
- Конечно. Потому что ничего более прекрасного не было больше. Моя связь была с ним очень глубокая. Какая-то настоящая очень...
Пётр Фоменко до последних дней поддерживал связь со своей не случившейся женой – созванивался, через общих знакомых передавал приветы, присылал подарки с зарубежных гастролей.
Во время нашей беседы естественным образом возник вопрос и об одном из самых именитых учеников Петра Фоменко – нынешнем руководителе московского театра имени Владимира Маяковского Миндаугасе Карбаускисе.
- Ну, сейчас скажу! Во-первых, я ничего из его спектаклей не видела. Пригласи ты! Я ведь критик, – пригласи, покажи спектакль. Знал Петра, знаешь меня... Никогда! Никакой связи ни с кем! Мне кажется, он уехал из Литвы и проклял её. Или у него комплекс какой-то? Говорят, что спектакли очень хорошие. Думаю, что это возможно. Но интересно, что один литовец сидит в театре Маяковского, другой – в театре Вахтангова. Ещё только МХАТ взять, и всё! – смеётся Аудроне Гирдзияускайте.
Один литовец сидит в театре Маяковского, другой – в театре Вахтангова. Ещё только МХАТ взять, и всё!
А. Гирдзияускайте
«Кладези памяти» госпожи Аудроне сохранили множество воспоминаний о старой Москве – городе её юности и первых взрослых чувств. Когда она относительно недавно снова побывала в российской столице, очень расстроилась, – о чём и написала в своих мемуарах «Кладези памяти».
Сегодня той площадки, которую хорошо знали и любили старые москвичи, больше нет, её смели, возводя Новый Арбат, остались лишь с трудом узнаваемые фрагменты прежней среды. Можешь стоять там, смотря во все глаза на знакомые здания в стиле сецессия и торчащие рядом новые железобетонные громадины, на которые накладывается образ старых низких домиков, и возвращаются те щемящие, смешанные чувства, которые ты здесь когда-то испытывал. Как убийцу тянет на место преступления, так и меня влекло то магическое, притягивавшее некогда место.
(перевод с литовского)
- Всё чисто… Золотом блестит… Новый Арбат… Какой-то идиотизм полный, – мрачнеет госпожа Аудроне. – Продаются скульптурки – все эти брежневы, сталины, ленины… Всё продаётся на этом Арбате. Такое прекрасное место превратилось в какой-то грязный рынок. И что ещё бросается в глаза – это восстановление церквей. Так сказать, вера ушла – а церкви обновлены. Очень «красиво»… Это всё золото, и этот восстановленный храм… Богатство такое демонстрируется, богатство. И когда Путин стоит там у дверей на молитве в праздники – на Пасху или на Рождество – то это всё… Такой театр!
