Лидер Tequilajazzz Евгений Фёдоров: «Я знаю точно, что никогда не вернусь туда»

Евгений Фёдоров — музыкант, композитор и лидер Tequilajazzz — группы, ставшей заметной частью российской альтернативной сцены 1990-х и 2000-х. После начала полномасштабного вторжения России в Украину он уехал из страны и сегодня живёт в Швеции. В Вильнюс Фёдоров приехал с творческим вечером «Будущее Прошлое» — после выступления мы встретились, чтобы поговорить о музыке, эмиграции, расколе внутри группы и о том, что происходит с русской культурой за пределами России. 

В разные годы Фёдоров играл в «Объекте насмешек», создал Zorge и Optimystica Orchestra. Помимо собственных музыкальных проектов, он много лет работает как композитор, пишет музыку для кино, театра и телевидения.

— Во время творческого вечера в Вильнюсе вы рассказывали об интерактивной выставке Чюрлёниса, которая вас очень тронула. Вы сказали, что увиденный там мир в очках виртуальной реальности оказался созвучен тому, как вы сами видите мир. Какой он?

— Это какой-то потусторонний мир, то, что я вижу в своих снах. Система образов и ландшафтная история очень похожа на то, что у меня в голове и в сердце. Когда я занимаюсь музыкой, это пространство очень совпадает, особенно с некоторыми песнями.

Эта картина мира каким-то чудесным образом настолько совпала со мной, что я пережил какое-то необычайное ощущение — до слёз абсолютно. Это ощущение и очищение одновременно.

Оказалось, мы попали в какую-то одну волну с художником. Он в том числе ориентировался на нашу песню «Звери» — как раз на ту, которая в моей голове примерно в таких декорациях и существует.

Я абсолютно не визуал. Я представляю картины мира исходя из звуков. Для меня картина мира описана звуками, иногда даже без слов.

— Вы начинали с ленинградской панк-среды, оттуда, можно сказать, вышли. Что произошло за эти годы с этой средой?

— Не то чтобы я с неё начал. Я вырос в очень музыкальной, джазовой семье. Потом увлекался прогрессивным роком и фьюжн-джазом. Это была музыка каких-то небесных сфер, абсолютно невозможная для повторения мной, потому что я так играть не умел.

Когда появилась панк-среда — нью-вейв и панк-рок, — это дало огромный толчок целому поколению. Люди поняли, что можно делать музыку исходя из того, что ты в принципе умеешь. Ты играешь три-четыре аккорда — и вперёд. Это каким-то образом освободило.

Мы не называли себя панками. Вся наша тусовка во главе с Андреем Пановым, он же Свин, называла друг друга битниками. Панками называли люди со стороны.

Основу этой компании составляли потомки ленинградской интеллигенции. Потом это вышло из моды: кто-то ушёл в театр, кто-то в живопись, кто-то продолжил заниматься музыкой совершенно по-другому. А на место этих старых битников пришло новое поколение панков из подворотен. К сожалению, большая часть из них встала на сторону агрессора.

— Панк, рок, металл традиционно связывают с протестом. После начала полномасштабного вторжения России в Украину вы выразили свой протест в том числе отъездом из страны. Почему, как вам кажется, далеко не все представители этой среды оказались готовы к такому шагу?

— У очень многих просто нет возможности и смелости сделать подобные шаги и какой-то «сумасшедшинки».

Гораздо больше людей не поддерживают происходящее — это я знаю точно. Просто их не видно, не слышно, потому что они не хотят в тюрьму. Со многими я переписываюсь и вижу по каким-то эвфемистическим вещам, которые они пишут, что люди совершенно не поддерживают эти действия. Их больше, их просто не так заметно.

А вот звёзды, которые заняли позицию правительства России, меня не удивили. Именно эти люди никогда не вызывали у меня сомнений, какую сторону они примут.

Раньше с этим можно было жить: люди разных взглядов мирно существовали, играли на одних и тех же фестивалях. Но когда Россия заняла такую агрессивную позицию и надо было принимать решение, они его приняли. Они меня вычеркнули, и я их вычеркнул.

Часть музыкантов — люди не очень умные. Музыканты мало читают книг, мало следят, скажем, за нон-фикшн-литературой. Это более простые ребята, которые работают больше с эмоциями, нежели с историческими и научными фактами. И, конечно, на них действует пропаганда.

Нам с детства внушали, что русские люди самые добрые, самые начитанные, самые умные, всегда придут на помощь. И этот нарратив используется властями до сих пор: любая агрессия выдаётся как помощь какому-то русскоязычному населению.

Огромное количество людей, которые встали на сторону Путина, делали это не со зла и не из ненависти к Украине, а именно с верой в этот нарратив. Они просто такие «полезные идиоты», useful idiots, что называется.

— Вы задумывались о том, что до 2022 года были моменты, когда нужно было больше, громче об этом говорить?

— Конечно. Мы пытались это делать, на демонстрации ходили, но уже тогда было понятно, куда всё движется.

Моя первая попытка эмиграции произошла в 2012 году. Я сказал себе и всем близким, что если Путин после Медведева придёт к власти, если произойдёт эта рокировочка, то совершенно точно надо уезжать.

После выборов мы уехали в Грузию. Около года там прожили, но я не выдержал. В итоге вернулись. В общем, дали слабину. Сейчас, конечно, об этом жалею.

И, конечно, я чувствую какой-то груз вины, что мог бы сделать больше. Но смотрю на людей, которые гораздо сильнее меня в этом вопросе, — и у них тоже не получилось, несмотря на то что они всю жизнь, все свои силы, здоровье положили на этот алтарь.

— Вы считаете себя частью русской культуры?

— Ну конечно. Я часть русской культуры, русскоязычной культуры, которая, на мой взгляд, прекрасно укладывается в мировой контекст.

Сейчас люди вычленяют из великих произведений колонизаторские, империалистические составляющие, которые, действительно, оказывается, там существуют. Мы их раньше не замечали.

Но мне от этого никуда не деться. Я воспитан русской культурой и в русской культурной среде. Мы на нашем низовом, провинциальном уровне пытались сохранить русскую культуру на должном уровне, не опускаясь до совсем банальных и циничных вещей в угоду массовой аудитории. Пытались держать планку и до сих пор пытаемся это делать.

— Мир пытается поставить русскую культуру на паузу. Вы чувствуете, что вы на паузе?

— Да, я чувствую, что я на паузе. Я прекрасно понимаю, почему это происходит. Это совершенно естественно.

Я читаю больших немецких авторов, которые покидали Германию в 30-е годы и во время Второй мировой войны оказывались в довольно тяжёлых условиях в странах, где немцев было принято ненавидеть. Я смотрю, как они к этому относились, — они терпели. Нам стоит потерпеть тоже.

Это вполне объяснимо, потому что русская культура токсична. Основные флагманы путинской культурной элиты целиком на его стороне и в виде экспортного культурного продукта несут токсичный груз.

К сожалению, мир часто думает, глядя на большие имена, что русская культура именно из этого и состоит — из людей, которые несут имперский нарратив и целиком на той стороне.

А нас, мелкие щепки, никто не замечает. И стоит потерпеть. Я не вижу в этом ничего страшного.

Я частенько бываю в Стокгольме на украинских литературных и театральных чтениях, где люди со сцены призывают бойкотировать русскую культуру полностью, отменить Пушкина и так далее.

Я спокойно это слушаю. Я понимаю, насколько мощный эмоциональный заряд у людей, которые приехали из Киева. В тот момент, когда Россия бомбит Киев, тут нечему удивляться.

— Какую культуру несут с собой те, кто уехал из России и открыто высказал свою позицию?

— Во-первых, они несут как раз тот гуманистический, традиционный заряд. Скажем, не Достоевского, а Толстого.

Мы на днях на кинофестивале в Испании с французским режиссёром обсуждали этот дуализм — Толстой или Достоевский. Он спросил: «Ты кого предпочитаешь, Толстого или Достоевского?» Я говорю: «А что, надо выбирать?» А потом всё-таки сказал, что выбрал бы Толстого, потому что Достоевского терпеть не могу, а Толстого очень уважаю.

Мы наследуем какой-то гуманистической традиции всё-таки. И что делали в России до войны, то и продолжаем делать.

Мы оказались в изгнании именно потому, что были такими там. И сохранить маленького себя — это уже достаточно. Мы маленькие кирпичики, маленькие щепки. Если каждый не утратит своей целостности, этого будет достаточно для строительства чего-то нового.

Российская культура никуда не денется. Это сегодняшний момент, который надо просто пережить. Оставаться собой — гораздо более важный, по-моему, момент. И помогать украинцам, конечно.

— В Литве периодически возобновляется дискуссия о выступлениях российских артистов: звучит мнение, что сейчас для них не время. Вопросы возникают и в отношении тех, кто выступил против войны: звучит аргумент, что вместе с ними в публичное пространство всё равно могут приходить нарративы, которым в нынешних условиях не стоит давать дополнительного пространства. Как вы к этому относитесь?

— Когда мы играли в Литве, у входа в клуб была акция протеста — впервые на нашем концерте.
Я не могу встать на точку зрения литовцев, потому что не знаю, какие эмоции они испытывают. Я могу предполагать, но не могу точно определить степень этого накала.

Нам, конечно, это не то чтобы обидно, но досадно, потому что нам есть что сказать, есть кого поддержать. Я вижу, как страдают прекрасные люди, которые помогают Украине из последних сил, — никому не известные юноши и девушки, взрослые люди. Им тяжело, они пытаются выживать. Им иногда нужна и наша поддержка. Я слышу слова благодарности после каждого концерта за то, что мы приехали.

И мы как будто все вместе. Ощущение того, что мы можем таким образом выжить, мы каким-то образом привозим с собой. То, что мы играем в разных странах, — может быть, отчасти просто гуманитарная акция в поддержку людей, которые оказались в большой беде. Конечно, в гораздо меньшей степени, чем украинцы, дома которых бомбят.

Но когда Украина победит, им будет куда вернуться, а нашим людям, я боюсь, что вернуться будет некуда. Я для себя знаю точно, что при любом исходе этой войны не хочу видеть эти улицы, заполненные бывшими сотрудниками спецслужб, полицейскими, людьми, которые собирали эти дроны, чтобы бомбить Украину. Их огромное количество, мы их не знаем.

Но если я окажусь в России, я буду среди них. Я не хочу их видеть. И я знаю точно, что никогда не вернусь туда. Так же чувствует огромное количество других людей. Им дальше жить, растить детей здесь, им нужна поддержка. Они не могут по щелчку взять и утратить всё своё наследие, всю свою культуру, свой язык, свою поэзию, литературу и музыку.

Возвращаясь к самому началу: я прекрасно понимаю эти эмоции. И иногда даже не эмоции, а практические соображения людей, которые пытаются ограничить культурную инвазию. Это всё прекрасно понятно, но досадно.

— А если говорить о вашем собственном опыте за рубежом: удаётся ли сейчас развиваться или речь скорее идёт о сохранении того, что было?

— Развиваться удаётся меньше. Наша группа раньше очень часто ездила за рубеж, и у нас было огромное количество концертов для местной аудитории. Мы могли приехать куда-нибудь играть, и там вообще не было ни одного русскоязычного зрителя.

Сейчас всё сложнее: русских артистов не берут на международные фестивали. Даже если организаторы хотят, всё равно не берут, потому что это, например, условия украинских участников.

Мы сейчас в стороне и от политического ядра эмиграции, и от культурного. Какие-то большие события проходят мимо нас. Мы не там, не тут. Мы всегда были не там, не тут.

Но всё больше раздаётся голосов, что уехало огромное количество эмигрантов и нельзя не обращать на них внимания. Локальные культурные институции больше обращают внимание на то, что происходит в русскоязычной среде.

При этом бойкот путинских артистов я по-прежнему всецело поддерживаю.

— Вы недавно закончили в Берлине работу над новым альбомом. Что это за музыка?

— Это что-то новое, но вполне в духе старого. Это рок. Как ни странно, довольно светлая и весёлая музыка. Она не вся светлая и радостная, но радости там больше.

— Как называется альбом?

— «Чистота». Чистота во всех её аспектах. Это прямое продолжение нашей предыдущей пластинки — и эмоционально, и с точки зрения посыла.

— Как вам кажется, это удача, что вам удалось всем вместе покинуть Россию и что вы разделяете одну позицию?

— Мы не все вместе покинули Россию. Как раз ровно половина осталась в России. Мой главный партнёр, барабанщик Саша Воронов, считает меня предателем Родины. И всецело на стороне российского правительства.

Это было так всегда. Я всегда считал признаком здоровых отношений в коллективе то, что мы, люди с противоположными взглядами, умудряемся дружить, ездить на рыбалку вместе, ходить друг к другу в гости, готовить плов или уху, не поддерживая политические воззрения друг друга.

Как две разные партии — слон и осёл. Но это, конечно, прекратилось, когда пришлось делать выбор.

— Вы собирали новую группу?

— Я не собирал новую группу, потому что это из осколков старой. Гитарист с нами играл уже много лет. Барабанщик, который заменил Сашу Воронова, тоже много лет играл со мной в группе «Зорге» и заменял его в «Tequilajazzz». Это всё люди из прошлого, все были задействованы в нашем кругу.

— Не получилось порадоваться, что вы все единомышленники.

— Нет, нет, нет. Это драма, что мы разошлись с очень серьёзной частью группы. Это придаёт нам силы тоже в каком-то парадоксальном смысле. Это такой раздел, настолько ощутимый, что он помогает даже просто как-то жить. Это линия определения.

— Чувствуете, что за это время уже где-то осели, что пора пускать корни?

— Да нет, пока нет.

У меня есть эстонский документ, у нашей семьи эстонские документы, мы живём при этом в Швеции по работе.

— Что не даёт начать эту новую жизнь?

— Миграционные законы в странах, в которых мы оказываемся. Мы на птичьих правах во всех странах, где только были.

Я сейчас думаю только о детях, чтобы они получили хоть какое-то образование. Старший сменил семь школ за эти пять лет. На трёх разных языках — на русском, на эстонском, сейчас на шведском. Так что об оседлости говорить не приходится. Мы живём на чемоданах.

— Каким видите будущее для себя и для своей музыки?

— Довольно радужно. Не то что радужно, но вполне.

К нам вернулся этот огонёк, который горит. Несколько лет я не сочинял вообще никакой музыки. Был такой стресс, что всё сгорело как-то. А сейчас альбом записали, какие-то ещё песни появляются в неожиданных абсолютно жанрах.

Музыка появляется, в кино что-то появляется. Есть отличные строчки в портфолио, которые дают надежду на то, что можно дальше развиваться и хотя бы содержать семью.

— На чём держитесь вы? Что помогает людям, которые тоже уехали из России?

— Семья. Я держусь на семье.

И это самое главное. Всё начинается с малого. Не нужно ставить глобальные задачи.

Нужно поддерживать себя и свою семью. И семьи близких. И те самые пресловутые горизонтальные связи, которые сейчас рушатся. Друг друга поддерживать, — комьюнити.

Мы в Швеции тоже очень сильно отделены от шведского общества. В нашем кругу очень мало шведов. В основном это португальцы, китайцы, бельгийцы, французы, немцы. Они живут полноценной жизнью, хорошо зарабатывают в Стокгольме, но всё равно где-то рядышком, не вполне являются частью именно шведского культурного сообщества.

Это такая интернациональная штука. Экспатская. И вот как-то нас тоже к ним прибило.

И, конечно, интеграция. Набоков благодаря своему прекрасному образованию начал писать на английском языке и полностью интегрировался в мировой контекст с английскими романами.

Максимальная интеграция, но с попытками насколько-то возможно сохранить то, что у нас есть. А никуда это всё равно не деть. Мы не можем взять и отрезать это только из ненависти к Путину.