После того как священник Русской православной церкви из России Константин Кокора публично выступил против позиции церковного руководства по войне в Украине, его запретили в служении. Полтора года он продолжал служить алтарником, однако постепенно пришёл к выводу, что больше не видит для себя будущего в стране.
Сам он говорит, что после запрета оказался в ситуации, которую называет «гражданской смертью»: лишился возможности служить и потерял привычный круг общения.
В интервью LRT.lt он рассказал о причинах своего отъезда во Францию, о том, как война изменила жизнь российских приходов, почему считает поддержку войны «анти-евангелием» и что советует верующим, которые не согласны с позицией РПЦ.
— Как вы пришли к решению покинуть Россию?
— Мы здесь (в ЕС — LRT.lt) с марта, то есть прошло всего несколько месяцев. Решение зрело очень долго и далось нам тяжело, мы не хотели уезжать. Когда я становился священником и вообще когда мы жили в Москве, у нас никогда не было мысли, что однажды придётся покинуть Россию.
Но ситуация, в которой мы оказались, стала критической. После того как меня запретили в служении за несогласие с позицией церкви по войне, я фактически оказался в положении гражданской смерти. Я не мог устроиться на работу по церковной или околоцерковной линии, не видел для себя никаких перспектив. Чувствовал отчуждение со стороны людей. Некоторые просто уходили из моей жизни. С другими я сам понимал, что больше не вижу смысла общаться, потому что мои взгляды противоречат взглядам большинства.
Как священник я оказался в тупике. Я больше не мог делать ничего из того, что делал раньше: исповедовать, причащать, выступать на телевидении или радио. Мне запретили носить священнический крест, рясу и давать благословение.
В какой-то момент мы с женой поняли, что бессмысленно ждать перемен. Речь шла уже не только обо мне и моей профессии, но и о наших детях. Например, в школе им говорили, что российские военные сейчас погибают, а они должны помнить об этих жертвах и вести себя достойно, потому что всё это якобы делается ради них.
И сама атмосфера в стране была такой, что ты постоянно чувствовал себя белой вороной. Тем более когда твоё мнение становится известным. Раньше ты был везде, теперь тебя нет нигде. Раньше ты мог служить, мог проповедовать, теперь не можешь вообще ничего.
Кроме того, мы видели, что происходит с людьми, которые не согласны с происходящим. Мы читали новости, знали истории знакомых. Один из самых ярких примеров знакомых — человек, которого просто посадили по сфабрикованному делу. В какой-то момент мы поняли, что это уже какой-то беспредел.
Для нас это была тупиковая ситуация. Нужно было не ждать, а принимать решение.
Мы с женой молились и старались узнать волю Божию. Я просил Господа показать мне смысл оставаться. Если бы я видел этот смысл, я бы обязательно остался. Но постепенно сложилось ощущение, что ни внешне, ни внутренне я его больше не вижу.
— Насколько в России церковная жизнь сегодня вовлечена в войну? Как это проявляется в богослужениях, проповедях, церковной жизни в целом?
— Я бы сказал, что на местах это проявляется по-разному. Но в той или иной степени вовлечены все. Уже хотя бы потому, что молитва, из-за которой меня в итоге запретили в служении, распространена повсеместно. Патриарх благословил читать её без каких-либо изменений, замен или вариантов. И уже одно это является своеобразным маркером лояльности.
Фактически вся церковь призвана соглашаться с государственной политикой. Других вариантов не предполагается. А дальше всё зависит от конкретных людей и конкретных приходов.
Есть те, кто активно и публично поддерживает происходящее. Есть люди, которые готовы говорить всё, чего от них ждут, а иногда даже опережать ожидания. Есть и те, кто понимает, что происходит, но молчит, потому что боится.
Не все готовы расстаться со своим местом в церкви, оказаться в изоляции, потерять возможность работать или даже покинуть родину. Поэтому в конечном счёте это выбор каждого. Каждый остаётся со своей совестью и со своим разговором с Богом.
В церковной жизни всё это проявляется очень по-разному. В проповедях звучат призывы молиться о победе, призывы к покаянию. Говорится, что народ виноват и что война является своего рода искуплением грехов. Звучат слова о том, что Запад прогнил, что Запад — это исчадие ада, а мы — настоящие православные христиане.
— Расскажите о примерах, с которыми сталкивались вы лично?
— Когда я был на дисциплинарной комиссии, я спросил, что такое Святая Русь, о которой мы так много говорим и молимся. Мне ответили, что это Россия, Украина и Беларусь. Тогда я сказал: хорошо, но получается, что одна часть Святой Руси напала на другую. Как же так?
Всё это выглядит как набор противоречий, лозунгов и попыток побудить людей к определённым чувствам — к покаянию, к молитве, а иногда и к ненависти.
Для меня одно из самых страшных проявлений происходящего — именно разжигание ненависти. Людям говорят, что это враги, фашисты, нелюди, что за них даже не нужно молиться.
При этом патриарх постоянно говорит о потерях со стороны России, просит молиться и поминать погибших. Но я ни разу не слышал подобных слов о погибших с украинской стороны. Если он считает себя патриархом всей Святой Руси, то почему этого не происходит?
Я был ответственным за воскресные школы и видел очень яркие проявления такого псевдопатриотизма.
Например, в одной воскресной школе родители предложили петь песни Шамана. Я отказался участвовать и сказал, что не люблю его творчество. На меня посмотрели очень выразительно и ответили: «Ну хорошо, тогда просто послушайте».
В другой школе мне показали будущую аллею славы ветеранов. Я спросил: ветеранов какой войны? На меня посмотрели с удивлением: «Ну какой ещё? Конечно, специальной военной операции».
То есть речь идёт уже о воздействии на детское и подростковое сознание. Причём касается это не только воскресных школ. Однажды в обычной школе я услышал фразу: «Батюшка, Евангелие — это хорошо, но патриотизм ещё выше».
— После всего, что вы увидели за последние годы, как вы сегодня воспринимаете роль Русской православной церкви в происходящем?
— Если говорить о Русской православной церкви как о системе, о её официальных спикерах, общем посыле и пропаганде, то да — это зло. По-другому я назвать это не могу.
Для меня это анти-евангелие. И корни этого явления очень глубокие. Думаю, во многом они связаны с тем, что мы привыкли так жить. Советский период до сих пор очень сильно даёт о себе знать. А Евангелие, о котором мы так часто говорим, как будто не проросло в людях.
Поэтому я действительно считаю происходящее злом. Более того, мне кажется, что это глубокое искажение Евангелия и христианских заповедей.
Об этом я говорил и на дисциплинарной комиссии. Я объяснял, что пытаюсь следовать заповедям. И даже история с молитвой — это лишь верхушка айсберга.
Проблема не только в молитве. Проблема в том, что человек не может иметь собственного мнения. Нет никакого диалога между властью и рядовыми священниками. Нет возможности донести до руководства мысль о том, что всё может быть иначе, что перемены необходимы.
Но проблема не только во власти РПЦ. Проблема и в самом народе, который слишком легко соглашается с тем, что ему говорят.
Не случайно сейчас очень популярна метафора, что церковь — это армия. Я считаю это кощунством. Христос нигде не называет церковь армией.
И то, что люди так легко принимают эту логику, кажется мне чудовищной ошибкой.
Но проблема не только во власти РПЦ. Проблема и в самом народе, который слишком легко соглашается с тем, что ему говорят. Люди легко принимают ненависть, активно откликаются на пропаганду, смотрят государственное телевидение и готовы отказаться от собственной ответственности и свободы.
Им проще сказать: «Так велели, так сказали, они лучше знают, а я никто». Для меня это настоящая катастрофа. Потому что даже согласно Библии Господь даёт человеку свободу и потом спрашивает именно за неё.
Он не скажет: «Тебе так приказали по телевизору» или «Тебя так благословил патриарх». Если поступок противоречит тому, чему учит Христос, ответственность всё равно остаётся на человеке.
Именно это равнодушие кажется мне одним из самых страшных явлений. Я сам столкнулся с ним после запрета в служении. И мне кажется, что это то равнодушие, о котором говорится в Апокалипсисе: когда человек не горяч и не холоден, когда он готов принимать любую позицию в зависимости от того, что ему скажут.
Сегодня будем молиться в одну сторону — значит, будем. Завтра скажут молиться в другую — будем молиться в другую. Мне кажется, что это уже не имеет ничего общего с Евангелием. И это тоже зло.
— Теоретически могли ли вас привлечь уже не по церковной линии, а по уголовной статье — например, за дискредитацию армии? Были ли намёки со стороны коллег или руководства, что вы позволяете себе слишком многое?
— Когда на дисциплинарной комиссии я чётко высказал свою позицию, никаких доверительных разговоров или предупреждений не было. Со мной просто поговорили, после чего отправили домой, а спустя два месяца я перестал служить.
Со стороны коллег звучали скорее увещевания. Мне говорили, что не стоит говорить об этом слишком громко, что лучше оставить всё как есть, что молитва остаётся молитвой, а Бог сам всё знает и рассудит.
Но проблема в том, что в России никогда не понимаешь до конца, насколько близко подошёл к той черте, после которой к тебе могут прийти. Никто не может быть уверен, что его это не коснётся. Это касается любого человека, который живёт в стране.
Поэтому я считаю, что меня это вполне могло коснуться напрямую. А как мне удалось этого избежать — честно говоря, не знаю. Возможно, только чудом.
О том, как взаимодействуют церковные структуры и государство, мы можем судить лишь по тому, что видим со стороны. Мы знаем, что отношения между ними очень тесные. Но что происходило дальше в моём случае — я могу только предполагать.
Возможно, ждали, как я буду вести себя после запрета. Меня запретили на три года, и полтора года из этого срока я продолжал служить алтарником.
Кроме того, я не выступал в СМИ, у меня не было собственного канала или активных социальных сетей. Возможно, пока я молчал, ситуацию считали контролируемой и надеялись, что её удастся решить внутри церковной системы. Может быть, через несколько лет меня снова спросили бы, раскаиваюсь ли я в своих взглядах, а если нет — запрет продлили бы ещё раз.
Если бы всё происходило более открыто и не ограничивалось только рамками внутрицерковной корпорации, возможно, ситуация развивалась бы иначе.
— Как вы принимали решение о том, куда уехать? И была ли для вас важна возможность остаться в служении и продолжать быть священником?
— В какой-то момент у нас осталось всего два варианта: Германия и Франция. Обе страны выдавали гуманитарные визы. Но затем Германия прекратила эту практику, и фактически осталась только Франция.
Кроме того, нам очень помогли разные организации и отдельные люди. Помогали документами, письмами поддержки, советами, морально. Без этой помощи нам было бы гораздо сложнее.
Что касается служения, то сейчас я по-прежнему нахожусь под запретом. Уже состоялся церковный суд, на который меня вызывали, но идти туда я не собирался. Сейчас идёт процесс моего окончательного исключения из Русской православной церкви.
Поэтому, скорее всего, в ближайшее время я перестану быть священником именно в Русской православной церкви.
Внутренне я понимаю, что совершенно не согласен ни с позицией церковного руководства, ни с позицией государства. И в этом смысле происходящее выглядит логичным итогом всего того пути, который я прошёл. Но при этом я очень хотел бы продолжать служить.
Во время запрета у меня был период, когда я думал, что это время должно принести какую-то пользу. Что мне нужно что-то переосмыслить, чему-то научиться. Тогда я пошёл учиться на кризисного психолога и получил ещё одно образование, помимо тех двух дипломов, которые у меня уже были.
Но потом постепенно и внутренне, и внешне пришло другое понимание. Помню, как жена однажды сказала мне: «Ты должен помнить, что ты всё-таки священник. Тебя ведь не лишили сана». Для меня эти слова оказались очень важными.
Я понял, что в Евангелии есть понятие «зарыть талант». Не нужно ждать, что кто-то что-то сделает за тебя. Не нужно надеяться, что всё решится само собой. Нужно честно ответить себе на вопрос, чего ты хочешь от жизни, от Бога и от самого себя, а потом начать действовать.
Поэтому я хотел бы продолжать служение, если на то будет воля Божия. И верю, что Господь всё устроит наилучшим образом.
— Есть ли у вас возможность продолжать служение во Франции? Как вообще устроена православная церковь здесь?
— На данный момент такой возможности у меня нет. Патриарх Кирилл, который раньше чаще лишал сана священников, несогласных с позицией церкви по войне, теперь чаще использует другую практику — запрет в служении.
Это важное различие. Запрет позволяет сохранять контроль над священником. Если человека лишают сана, он получает возможность обратиться в другой патриархат. Например, можно подать апелляцию в Константинопольский патриархат, где её рассмотрят и смогут увидеть, что решение было принято по политическим причинам.
В моём случае этого пока сделать нельзя, потому что я всё ещё нахожусь под запретом. Поэтому любые дальнейшие шаги возможны только после того, как процедура будет завершена окончательно.
Православная церковь во Франции, как и в других странах, представлена не только Русской православной церковью. Для меня двери РПЦ здесь фактически закрыты. Да и сам я не стремился бы туда попасть, потому что понимаю: в целом позиция остаётся той же самой.
— В Литве часть священников, не согласившихся с позицией РПЦ по войне, перешла в Константинопольский патриархат. Как вы оцениваете эту ситуацию?
— Я читал о том, что часть литовских священников действительно перешла в Константинопольский патриархат. И я рад, что люди, которые не согласны с происходящим, смогли найти для себя какой-то выход.
Когда говорят о независимости церкви, мне кажется, речь идёт о том, что и составляет саму суть Евангелия. Церковь должна быть территорией любви, территорией свободы и независимости от внешней власти.
О ситуации во Франции я пока не могу говорить подробно, потому что нахожусь здесь совсем недолго. Мы сами узнали о переезде незадолго до отъезда из Москвы, и всё произошло очень быстро.
Но даже за это время я увидел одну важную разницу: здесь отделение церкви от государства гораздо заметнее.
В России, на мой взгляд, такого отделения фактически нет. Формально оно существует, но на практике проявляется иначе. Это чувствуется во всём: в необходимости демонстрировать лояльность, в готовности подчиняться и в отсутствии собственного мнения у церковного руководства.
Я говорю сейчас не об отдельных людях, а об общей позиции Русской православной церкви. Поэтому даже из того немногого, что я успел увидеть во Франции, могу сказать, что здесь ситуация выглядит иначе.
— Что бы вы сегодня посоветовали верующему человеку, который не согласен с позицией Русской православной церкви?
— Мне уже задавали этот вопрос, в том числе сами прихожане.
Я думаю, что церковь одна в том смысле, что мы не можем разделить Христа. Если церковь — это Тело Христово, как пишет апостол Павел, то нельзя сказать, что Христос находится только здесь или только там.
Поэтому каждый прихожанин должен сам для себя решить, чего он ждёт от церкви.
Возвращаясь к РПЦ, я бы сказал, что многие люди остаются в ней не потому, что являются заложниками обстоятельств. Во многих случаях это их сознательный выбор. Они выбирают такую церковь своим сердцем и своим разумом.
Поэтому и в Европе люди делают собственный выбор: оставаться ли в храмах РПЦ или искать другой путь.
При этом мне кажется, что чем дальше от центра, тем больше различий. Даже внутри самой Русской православной церкви всё может выглядеть очень по-разному.
В РПЦ тоже немало людей, которые не согласны с происходящим. Просто кто-то может говорить об этом открыто, а кто-то нет. Для прихожан ситуация всё-таки проще, чем для священников.
Если ты прихожанин, то, по большому счёту, ничем не рискуешь. Тебя не запретят в служении, не лишат сана, не уволят. По крайней мере, пока до этого не доходит. Поэтому в конечном итоге каждый человек сам решает, куда ему идти. Но я бы сказал главное: Христос присутствует в каждом патриархате.
Даже если большинство людей отходят от Евангелия и создают какую-то собственную религию — а мне кажется, что сегодня в России мы часто видим именно это, — всё равно остаются люди, которые хотят видеть Христа, слышать Его, жить по Евангелию, исповедоваться и причащаться. И это тоже возможно.
Поэтому всё зависит от конкретной ситуации. Если человек имеет возможность перейти в другой храм или другой патриархат и считает это правильным — он может это сделать.
