Довольно символично, что конференция, названная в честь лауреата Нобелевской премии мира Андрея Сахарова — человека, посвятившего значительную часть своей жизни борьбе за свободу, права человека и демократизацию, — в этом году была посвящена росту авторитаризма.
На прошедшей в конце мая в Вильнюсе 16-й Международной Сахаровской конференции Authoritarianism on the Rise историки, социологи и исследователи политики обсуждали вопрос, который сегодня звучит всё громче: почему в мире усиливаются авторитарные тенденции, хотя после окончания холодной войны казалось, что у демократии нет серьёзных конкурентов и она постепенно утверждается как естественный путь развития современного общества?
В дискуссиях не обошлось без геополитических аргументов. Говорили о войнах, информационных манипуляциях, влиянии технологий, ослаблении международных институтов и политической усталости демократических государств. Всё это важно. Однако, слушая эти дебаты, всё сильнее возникала мысль, что усиление авторитаризма и ослабление демократии невозможно объяснить лишь внешними угрозами или действиями агрессивных режимов.
Социологическое воображение предлагает взглянуть на более глубокие причины этого явления. Не начинается ли ослабление демократии гораздо раньше, чем к власти приходят радикальные лидеры или государства начинают ограничивать права граждан? Возможно, оно начинается тогда, когда общество постепенно утрачивает связь с самой идеей демократии.
Парадоксально, но первая часть этой истории — это история успеха.
После холодной войны демократия стала, пожалуй, самым влиятельным политическим идеалом мирового развития. Многие верили, что экономическое благополучие, глобализация, технологический прогресс и международная интеграция будут естественным образом укреплять демократические общества. Казалось, что история движется в одном направлении.
И действительно, многое удалось. Миллионы людей вышли из бедности, расширились возможности получения образования, укрепилось международное сотрудничество, а технологии создали беспрецедентные формы коммуникации.
Успех демократии породил оптимизм, который постепенно отвлёк внимание от её социальных основ. Возникло представление, что демократия функционирует сама по себе. Достаточно свободного рынка, растущего ВВП, регулярных выборов и стабильных институтов, чтобы демократическая жизнь сохранялась естественным образом.
Именно тогда начали появляться первые тревожные сигналы.
Глобальные сети расширялись быстрее, чем местные сообщества успевали адаптироваться.
Ещё в конце XX века Роберт Патнэм писал об ослаблении гражданских связей и сокращении социального капитала. Чарльз Тейлор предупреждал о распространении такого индивидуализма, который начинает разрушать общее благо. А Майкл Уолцер напоминал о фундаментальном принципе: демократия живёт не в парламенте, а в гражданском обществе — в ассоциациях, сообществах, волонтёрской деятельности и повседневной самоорганизации.
Тогда эти выводы воспринимались скорее как академические размышления, чем как повод для беспокойства: демократии казались устойчивыми, экономики росли, а глобализация открывала всё новые возможности.
Стремительное развитие высокотехнологичной и финтех-индустрии ускорило темп жизни и ещё больше усилило эти тенденции. Глобальные сети расширялись быстрее, чем местные сообщества успевали адаптироваться. Политические решения становились всё сложнее, их последствия — всё более размытыми, а ответственность за них — всё труднее определяемой. Производительность и эффективность превратились в главные критерии оценки практически всего.
Меняющийся мировой порядок изменил и формы проявления демократии. Институты остались. Выборы остались. Суды остались. Конституционные права сохранились. Однако ослабевал демократический образ жизни. О гражданском обществе всё чаще говорили декларативно, но на практике его влияние сокращалось. Сообщества, ассоциации, волонтёрство, профессиональные и гражданские сети перестали восприниматься как основа демократии, став скорее второстепенным социальным фоном рядом с «настоящей» жизнью государства и рынка.
Всё меньше людей участвовали в деятельности ассоциаций, сообществ или добровольческих организаций. Всё меньше политических вопросов воспринимались как вопросы совместного устройства общественной жизни. Политику всё чаще начали рассматривать как услугу, которую одни предоставляют, а другие потребляют.
В этом и заключается главный парадокс нашего времени. Демократия долгое время была привлекательна не потому, что являлась самой эффективной системой. Она была привлекательна потому, что позволяла людям коллективно решать важные для них вопросы. Она давала ощущение самостоятельности, политической дееспособности и участия.
Иными словами, демократия прежде всего была культурной ценностью, а уже затем — институциональным устройством.
Сегодня ситуация нередко переворачивается с ног на голову. Демократию всё чаще оценивают с технократических позиций. Мы спрашиваем: достаточно ли она быстра? Достаточно ли эффективна? Может ли принимать решения столь же оперативно, как авторитарные режимы?
Но это означает, что мы оцениваем демократию по критериям, которые никогда не были её главным преимуществом.
Её сила заключается не в скорости.
Её сила заключается в устойчивости.
Демократия позволяет ошибаться, исправлять ошибки, спорить, корректировать курс и учиться. Это более медленный процесс, однако, как показывают исследования сравнительной исторической социологии, именно он в долгосрочной перспективе позволяет создавать более устойчивые общества.
И наоборот: когда демократия перестаёт восприниматься как общий моральный проект, общество становится гораздо более восприимчивым к обещаниям быстрых, понятных и «эффективных» решений. Проблема в том, что демократия теряет позиции в мире не потому, что её институты работают исключительно плохо, а потому, что люди больше не воспринимают демократический образ жизни как нечто более осмысленное и достойное защиты.
Сегодня проблема демократии заключается не только в том, что она действует медленно или неидеально. Скорее, всё чаще ошибочные решения принимаются потому, что ослабевает сама демократическая культура — взаимное доверие, гражданская солидарность и вера в то, что совместная жизнь заслуживает общих усилий.
Перефразируя уже упомянутое знаменитое высказывание Майкла Уолцера, институты сами по себе не способны сохранить демократическое государство — это может сделать только демократическое гражданское общество.
В этом контексте особенно интересен опыт Центральной и Восточной Европы. Долгое время считалось, что демократии нашего региона слабее западных. Что нам не хватает демократического опыта, сильных институтов и развитой политической культуры.
Однако, наблюдая за тем, как сегодня популизм и политическая фрагментация распространяются в США, Германии, Франции или Нидерландах, мы понимаем, что проблемы демократии — это не исключительно постсоветское явление. Более того, в некоторых аспектах именно мы можем оказаться более устойчивыми.
Возможно, потому что наша коллективная память всё ещё хранит воспоминания о том, что значит жить без демократии. Для нас демократия долгое время была не административной процедурой, а экзистенциальным состоянием, воплощавшим свободу, независимость и возможность самостоятельно определять своё будущее.
Пока демократия сияла своим обещанием, пока люди ясно понимали её значение в повседневной жизни, она расширялась и укреплялась. Но когда демократия всё больше превращалась в процедуру, а не в образ жизни, мы начали заботиться уже не о её развитии, а о поддержании её жизнеспособности — порой искусственными средствами. Демократия — это не просто политическая система. Прежде всего это форма общественной жизни, позволяющая людям жить не только безопаснее, но и более осмысленно, творчески и достойно.
Однако именно здесь мы сталкиваемся с главным парадоксом нашей эпохи. Живя в логике эффективности, скорости и постоянного управления кризисами, мы всё чаще начинаем верить, что сложные проблемы можно решить путём их упрощения — сокращая пространство для дискуссий, обходя конфликты, ослабляя общественную критику или гражданское участие. Именно поэтому политика всё чаще начинает восприниматься как сфера технического администрирования, а не как процесс совместного устройства общественной жизни.
Сегодня ослабевает не только доверие к власти. Ослабевает сама привлекательность демократического образа жизни. Всё больше людей воспринимают демократию не как осмысленную форму совместного существования, а как медленный, конфликтный и неэффективный механизм.
С точки зрения политической социологии сила демократии заключается не в концентрации власти, а в её распределении, делегировании доверия и гражданской активности, которая рождается внутри общества — в сообществах, волонтёрской деятельности, взаимопомощи, общественном доверии и способности людей действовать сообща даже тогда, когда отсутствует прямая выгода или принуждение.
На мой взгляд, будущее демократии будет зависеть не только от прочности институтов или военной мощи демократических государств. Оно будет зависеть от того, сохранят ли общества веру в то, что свобода, солидарность и гражданское участие — это не признаки слабости, а основа долгосрочной политической силы.
