От черного рынка выживания на фронте до детей "участников СВО" в школах: российские исследователи и правозащитники в изгнании рассказали о том, как война превращается в систему без выхода для российского общества.
"У меня тоже был приказ. Я же его не исполнил. Почему я могу не исполнить, а вы не можете?", - обращается к невидимым сослуживцам Игорь Щетко, бывший военнослужащий российских Ракетных войск стратегического назначения. Он дезертировал из армии РФ после начала полномасштабной войны против Украины. Щетко подписал двухлетний контракт еще в 2021 году, но после вторжения России в Украину понял, что выхода из этой системы по собственной воле нет.
После объявления мобилизации военный пытался отказаться от дальнейшей службы, однако законного механизма увольнения де-факто уже не существовало. По его словам, за него дважды подписывали новые контракты без его согласия, а сами договоры оставались в базе данных даже после того, как военная прокуратура подтверждала Щетко отсутствие его подписи под контрактом.
В 2023 году срочник в его части покончил жизнь самоубийством. Его тело нашел Щетко. После этого он сам попал в психиатрическое отделение госпиталя, а затем попытался добиться увольнения по состоянию здоровья. Вместо этого, вспоминает Щетко, его ознакомили с приказом о переводе в 15-ю штурмовую бригаду на должность наводчика БТР.
"На войну - ни при каких условиях"
"Когда я узнал, что меня переводят непосредственно в зону боевых действий, я понял, что на войну не пойду ни при каких условиях", - рассказал бывший военный в интервью DW. Через несколько дней он бежал из России в Армению, а затем - в ЕС. "Когда я был в Армении, за мной приезжали из части два человека. К счастью, они меня не нашли", - констатирует дезертир.
По оценке правозащитника Сергея Кривенко, история Игоря Щетко - далеко не исключение. Кривенко, много лет занимающийся защитой прав военнослужащих, оценивает число российских военных, самовольно покинувших часть или отказавшихся участвовать в боевых действиях, примерно в 60 тыс. человек. При этом, подчеркивает он, речь идет не только о "классическом" дезертирстве, но и о тех, кто скрывается внутри РФ, пытается легализовать свое положение через медкомиссии или уже находится под уголовным преследованием.
По словам Кривенко, только по статьям о самовольном оставлении части, дезертирстве и отказе от участия в боевых действиях в России уже возбуждено более 20 тыс. уголовных дел. После начала полномасштабной войны, говорит правозащитник, система увольнения из армии фактически перестала работать, а отказ от участия в боевых действиях был объявлен уголовным преступлением. "Простой отказ контрактника военнослужащего от участия в боевых действиях - это не увольнение, как было раньше с армией, потому что он стал профнепригоден. Это криминализация", - говорит Кривенко. Игорь Щетко вспоминает, что больше всего боялся экстрадиции обратно в Россию: там ему грозило бы до 15 лет колонии или отправка на фронт.
По словам Кривенко, после 2023 года главным механизмом пополнения российской армии стала контрактная служба. Речь не только о добровольцах: среди новых контрактников оказываются заключенные, мигранты, должники, срочники, жители экономически депрессивных регионов, для которых служба нередко становится результатом давления, финансовой зависимости или отсутствия альтернатив. Одновременно государство усиливает элементы военизированного воспитания в школах и колледжах - от "патриотических" программ до обучения управлению беспилотниками.
Система, которая не отпускает
От подписания контракта до гибели на фронте: российские исследователи и правозащитники в изгнании описывают систему, в которой человек постепенно теряет возможность распоряжаться своей жизнью. О том, как устроена эта система изнутри, на конференции "Антивоенного комитета России" в Страсбурге 20-21 мая говорила антрополог Александра Архипова. Вместе с коллегами она собирает свидетельства российских военных, дезертиров и их родственников, пытаясь "реконструировать логику войны глазами ее участников". Архипова рассказала о формировании среды, где насилие становится повседневной нормой.
Одним из результатов этого исследования стал "словарь войны" - собрание фронтового сленга и практик, отражающих внутреннюю логику российской армии. "Обнуление", "яма", "карантин", "птичник" - все эти слова, по мнению Архиповой, обозначают конкретные механизмы контроля, наказания и выживания внутри системы. "Птичниками" называют операторов дронов, которые, по свидетельствам собеседников исследовательницы, в том числе, следят за собственными солдатами и могут открыть огонь по пытающимся отступить. "Обнулением" военные называют убийство собственных солдат, "ямой" - импровизированные места незаконного удержания и наказания, а "карантином" - специальные базы, где вернувшихся из украинского плена российских военных допрашивает ФСБ перед повторной отправкой на фронт. "Никакого заезда домой", - говорит Архипова.
"Армия на момент 2022 года, как один наш информант сказал, - это армия по беспределу", - указывает антрополог. По ее словам, за годы войны российские вооруженные силы превратились в систему, где возможность вернуться к гражданской жизни постепенно становится все более недостижимой. Исследовательница называет это "режимом перманентной лиминальности" - состоянием постоянного зависания между жизнью и смертью, где человек больше не принадлежит прежней мирной жизни и не влияет на свое будущее. По словам Архиповой, выход из этой системы для большинства возможен лишь через тяжелое ранение, плен, дезертирство или смерть.
Черный рынок выживания
Она связывает это с тем, что внутри российской армии за годы войны сформировалась система незаконных практик и экономических отношений - своего рода черный рынок выживания. Исследовательница говорит о постоянных поборах и вымогательстве внутри фронтовой системы. По ее словам, военнослужащие платят тысячи долларов за положенные по закону отпуска, переводы подальше от фронта или возможность избежать отправки в штурмовые подразделения. Среди других практик Архипова упоминает покупку медицинских справок, выплаты командирам за возможность временно покинуть часть и неформальные "услуги" по поиску пропавших военных или тел погибших.
Одним из центральных наблюдений Архиповой стала трансформация отношения к человеческой жизни внутри армии. По ее словам, многие собеседники исследовательской группы описывают фронт как пространство, где человек перестает восприниматься как личность и рассматривается, прежде всего, как расходуемый ресурс. Исследовательница говорит о "логике охотников за головами" - системе, в которой командованию необходим постоянный приток новых людей для восполнения потерь.
"Минус папа - плюс пирожное"
Исследователи предупреждают, что война меняет не только армию, но и российское общество вокруг нее. Журналист Алексей Тупицын, много лет наблюдающий за жизнью небольшого сибирского города Усть-Кут, рассказывает, как война постепенно стала частью повседневной жизни и семейной экономики.
Во время мобилизации Тупицын вместе с коллегами создал анонимные чаты для жен мобилизованных и самих военных. По его наблюдениям, сначала в этих сообществах преобладали тревога и попытки вернуть родственников домой. Однако со временем война для многих семей превратилась в источник стабильного дохода. "Жены мобилизованных - это сегодня, можно сказать, средний класс", - говорит журналист. Семьи закрывают кредиты, покупают автомобили и дорогую мебель.
По словам Тупицына, в некоторых школах детей участников войны начали кормить отдельно от остальных. "На столе прямо написано: "Для участников СВО", - рассказывает журналист. Таким детям, по его словам, дополнительно давали сладости и другую еду. "Минус папа - плюс пирожное", - мрачно резюмировала ведущая дискуссии Анастасия Шевченко. После публикаций в местных СМИ таблички убрали, говорит Тупицын.
"Я на него смотрю - и мне просто страшно"
При этом отношение к вернувшимся с фронта остается противоречивым. Формально государство пытается героизировать участников войны, однако в повседневной жизни многие предпочитают держаться от них подальше. По словам Тупицына, статус "ветерана" далеко не всегда меняет отношение окружающих. "В маленьком городе же знают, кто есть кто", - подчеркивает журналист.
Одной из самых тревожных тенденций он называет возвращение бывших заключенных, воевавших в составе ЧВК и штурмовых подразделений. Тупицын рассказал историю мужчины, осужденного за двойное убийство, который, вернувшись с фронта, попытался устроиться преподавателем ОБЖ в школу. По словам журналиста, после службы в ЧВК "Вагнер" его судимость фактически исчезла из публичных баз данных, а сам он пришел в школу с медалями и документами участника войны. "Мне звонила директор школы в ужасе. Она говорит: "Я на него смотрю - и мне просто страшно", - вспоминает Тупицын. В итоге в школу "ветерана" не взяли, однако произошло это на фоне кризиса ЧВК "Вагнер", а не из-за существования действенной системы проверки.
"Хотелось быть женой героя"
По словам Александры Архиповой, российская власть одновременно пытается героизировать участников войны и продолжает мотивировать их, прежде всего, деньгами. Именно это, считает исследовательница, создает внутреннее противоречие в отношении общества к военным. "Либо герои, либо наемники", - говорит Архипова.
В письмах родственников военных, которые анализировали исследователи, регулярно встречается чувство социального отчуждения. Одна из жен, рассказывает Архипова, писала, что "хотела быть женой героя", однако вместо этого сталкивалась с неприятием: "Я прихожу в поликлинику - и все от меня шарахаются". Женщина жаловалась, что государство само превратило участников войны в "наемников", постоянно подчеркивая выплаты и компенсации, вместо идеи служения и подвига.
Исследователи предупреждают, что последствия этой системы могут проявляться еще долго после окончания войны. По словам Архиповой, вместе с ветеранами в российское общество могут вернуться и сформировавшиеся внутри армии коррупционные и насильственные практики.
DW
