Запад применяет санкции к российской нефти, однако она всё равно продолжает поступать — только в тени. В Балтийском море ежедневно работают танкеры, которые формально не существуют в системе, но на практике поддерживают один из важнейших источников доходов Кремля. «Теневой флот сегодня — это не только способ обхода санкций, но и инструмент давления и дестабилизации региона», — заявил порталу LRT.lt аналитик энергетической политики Польского института международных отношений Тымон Пастуха.
Масштаб этого явления больше, чем показывает официальная статистика. Санкции применяются примерно к 700 судам теневого флота, однако это лишь часть картины. Параллельно действует так называемый «серый флот» — суда, которые периодически переходят из легальной деятельности в нелегальную, используя пробелы в контроле.
Это чрезвычайно прибыльный бизнес. Посредники могут зарабатывать в несколько раз больше, чем в официальной торговле, а российский бюджет, несмотря на санкции, продолжает пополняться миллиардами от экспорта нефти.
Если учитывать суда, используемые для перегрузки «борт в борт», смешивания грузов и сокрытия их происхождения, реальный масштаб этой системы может превышать тысячу судов.
Балтийское море является одним из ключевых звеньев этой системы. На него приходится более 40% экспорта российской нефти, и большая часть этого транспорта сегодня происходит вне официального контроля. «На практике это означает, что ежедневно из российских портов выходит несколько судов, связанных с теневым флотом», — оценивает Т. Пастуха.
После нескольких инцидентов на судах российского теневого флота была установлена вооружённая охрана. Датские военные на некоторых танкерах сталкивались с вооружёнными «зелёными человечками». Однако в документах судов они указаны как «дополнительный экипаж». В СМИ высказываются предположения, что это могут быть агенты ГРУ (Главного разведывательного управления России), что усиливает версию о том, что Россия использует суда теневого флота не только для транспортировки нефти, но и для разведки и диверсий.
– Насколько «теневой флот» сегодня перестал быть лишь механизмом обхода санкций и стал частью более широкой стратегии давления на государства региона Балтийского моря?
– Прежде всего следует помнить, что теневой флот появился для того, чтобы Россия могла экспортировать нефть, несмотря на эмбарго и ценовые ограничения, введённые западными странами в начале 2023 года. Это позволяет Москве продолжать обеспечивать очень высокие доходы бюджета, необходимые для финансирования войны против Украины.
Тем не менее санкции работают — хотя они не останавливают экспорт, они его ограничивают. В 2022 году доходы от нефти и газа составляли около 40% российского бюджета, а в прошлом году — уже около 25%. Это обусловлено как ситуацией на мировом рынке, так и давлением санкций.
В то же время Россия быстро поняла, что теневой флот можно использовать не только для обхода санкций. Он стал также инструментом давления на страны региона Балтийского моря.
Сначала он использовался для разведки критической инфраструктуры — газопроводов, линий электропередачи и оптоволоконных кабелей, портов или военных объектов — как в Балтийском, так и в Северном море. Позже появились и случаи саботажа, особенно в районе Финского залива.
Параллельно Россия ведёт действия в сфере радиоэлектронной борьбы — нарушает сигнал GPS, применяет так называемые spoofing и jamming (подмена и глушение). Не исключено, что часть этого оборудования может быть установлена на судах «теневого флота».
К этому добавляются и опасные практики судоходства — отключаются передатчики, выполняются манёвры над инфраструктурой, проводятся перегрузки нефти «борт в борт» с целью скрыть её происхождение. Всё это происходит и сегодня.
– В таком случае Балтийское море стало пространством, где системно тестируются реакции Запада?
– По сути, да. Однако с начала 2025 года мы наблюдаем некоторое снижение числа инцидентов. Это результат более решительной реакции стран региона — прежде всего операции «Baltic Sentry», а также лучшего понимания угроз и большей готовности действовать.
Изменилась и правовая база. Польша приняла закон «Безопасное Балтийское море», который значительно расширил полномочия институтов по реагированию на угрозы критической инфраструктуре. Решения о применении принудительных мер больше не должны приниматься на самом высоком политическом уровне.
Это показывает, что государства начали серьёзно относиться к этой проблеме. Однако это не означает, что она уже решена.
– Где сегодня проходит практическая граница реагирования таких стран, как Литва, Польша или Эстония? Что они реально могут сделать, а чего избегают из-за риска эскалации?
– Это ключевой вопрос. Западные государства действуют в рамках права, и это первое ограничение. Поэтому необходимо адаптировать правовую базу так, чтобы при задержании судна существовало чёткое юридическое основание и возможность обеспечить ответственность.
Хороший пример — случай Финляндии: судно «Eagle S» было задержано, однако суд постановил, что оно находилось за пределами территориальных вод, поэтому дело не подпало под уголовную юрисдикцию Финляндии. Это показывает, насколько важны юридические детали.
Второй уровень — операционные возможности: техника, персонал, военно-морские силы, береговая охрана. В этой сфере ситуация довольно хорошая — государства НАТО имеют возможности наблюдать за ситуацией и реагировать, хотя их потенциал различается.
Однако ключевой остаётся политическая воля. И здесь возникает дилемма: с одной стороны, существует страх эскалации, с другой — опыт последних месяцев показывает, что реакции и возможности России ограничены.
Во многих случаях — как со стороны США, так и Великобритании или Франции — суда теневого флота задерживались, и Россия не смогла эффективно этому противодействовать. Даже направляя свои военные подразделения, она чаще ограничивалась демонстрацией присутствия, а не реальным вмешательством.
– Означает ли это, что возможности ответа России переоцениваются?
– Отчасти да. Например, Россия говорит о сопровождении судов теневого флота, однако это означало бы колоссальные расходы и значительное вовлечение военно-морских сил, а сопровождать все суда просто невозможно.
Это не означает, что рисков нет, однако масштаб реальных возможностей России часто переоценивается.
Поэтому крайне важно, чтобы ответственность за реагирование не ложилась исключительно на страны, граничащие с Россией. Особенно важна роль таких государств, как Франция, Великобритания или США — они могут действовать с меньшим риском прямого ответа.
Необходима координация на уровне НАТО — именно она может обеспечить как эффективность действий, так и сдерживающий эффект.
– Вы упомянули угрозы инфраструктуре. Что сегодня представляет большую опасность для региона — саботаж или экологическая катастрофа?
– Одной из крупнейших угроз остаётся разлив нефти. Балтийское море является закрытым и экологически очень чувствительным.
Здесь видна определённая проблема — готовность реагировать на такие инциденты всё ещё недостаточна как с точки зрения ресурсов, так и процедур.
С другой стороны, следует помнить, что Россия не заинтересована в создании подобной катастрофы. Такой инцидент, скорее всего, вызвал бы очень решительную реакцию западных государств.
– Значит, цель этих действий — не эскалация, а давление?
– Да, и ещё кое-что — повышение стоимости деятельности в Балтийском море.
Если инвестор хочет построить ветряной парк, топливный терминал или проложить подводный кабель, он должен учитывать риск инцидентов. Это означает более высокие страховые расходы, дополнительные меры безопасности и большие инвестиции в защиту инфраструктуры.
Масштаб реальных возможностей России часто переоценивается. Это часть более широкой стратегии. Россия стремится не только дестабилизировать регион, но и усложнить энергетическую трансформацию Европейского союза. Чем более Европа станет независимой от ископаемого топлива, тем меньше рычагов давления в будущем будет у Москвы.
– Россия очень быстро перешла от простого обхода санкций к действиям, которые уже можно назвать формой гибридной войны на море. Это была импровизация или заранее подготовленный сценарий?
– Россия давно готовилась к возможности введения санкций в энергетическом секторе. После 2014 года она предполагала, что такие ограничения могут быть введены, и пыталась политически ослабить волю к их применению, в том числе на уровне Европейского союза.
Однако это лишь одна сторона истории. Другая — гибридные операции, которые являются неотъемлемой частью действий России. Их цель — дестабилизировать ситуацию, при этом сохраняя возможность отрицать ответственность. Как только возникают подозрения, Россия может утверждать, что это не её судно, не её экипаж и не подконтрольный ей судовладелец.
Формально мы имеем судно под экзотическим флагом, капитана из одной страны, судовладельца из другой, а экипаж — из третьей. Однако все понимают, кто инициирует этот механизм, кто его контролирует и использует.
Теневой флот — лишь один из инструментов гибридного давления России на Европу. Наряду с ним мы наблюдаем акты саботажа, кибератаки, кампании дезинформации и другие действия, направленные на ослабление чувства безопасности и дестабилизацию ситуации.
– Наблюдаем ли мы уже в Балтийском море последовательную модель, при которой, действуя ниже порога открытого конфликта, тестируются реакции Запада — от повреждённых кабелей до попыток контролировать суда?
– Безусловно, да. Одна из целей гибридных действий России — проверить, как реагируют западные государства: где лица, принимающие решения, колеблются, какие существуют механизмы ответа, как реагируют общества — преобладает ли страх или готовность к более решительным действиям.
Это сбор информации о противнике в условиях действий ниже порога войны. Россия стремится понять, как мы будем действовать в ситуациях повышенного риска, поскольку один из возможных сценариев — подготовка к потенциальному кинетическому противостоянию. Эти действия позволяют оценить, какой реакции Москва могла бы ожидать от стран НАТО, если решит пойти дальше.
– Насколько обоснована тезис о том, что часть субъектов ЕС — через посредников, дочерние компании и фиктивные структуры — всё ещё способствует системе, позволяющей России сохранять экспорт и финансировать войну?
– Это очень сложная сфера, потому что все вовлечённые делают всё, чтобы это скрыть. Как только появляются доказательства, такие субъекты попадают в санкционные списки или выходят из этой деятельности.
Опыт последних месяцев показывает, что участие субъектов ЕС остаётся проблемой. Ранее это было связано, например, с частью греческих судоходных компаний или кипрских фирм, которые предоставляли различные услуги или продавали старые танкеры структурам, впоследствии используемым для экспорта российской нефти.
На разных уровнях — от морских услуг и финансирования до торговли старыми судами — находятся люди и компании, пытающиеся извлечь прибыль из этого процесса. Часто они скрываются за сложными сетями дочерних компаний и различными, нередко экзотическими юрисдикциями, стремясь максимально замаскировать следы своей деятельности.
– Можно ли сказать, что Запад в целом смирился с существованием теневого флота?
– Я бы не использовал слово «смирился». Скорее, постоянно ведётся поиск способов эффективно ограничить это явление. Проблема в том, что Россия по-прежнему обеспечивает около 10% мировых морских поставок нефти и нефтепродуктов. Это всё ещё значительная доля.
Поэтому западные страны с самого начала пытались совместить две цели: сохранить российскую нефть на рынке, чтобы избежать резкого роста цен, и одновременно сократить доходы Москвы. Для этого и был введён механизм ценового потолка, позволяющий продавать российскую нефть ниже 60, а в настоящее время — примерно по 44 доллара за баррель. Однако Россия довольно быстро обошла этот механизм, создав теневой флот.
Сегодня мы находимся на этапе, когда обсуждается, что делать дальше. Теневой флот уже стал глобальным явлением. Он характерен не только для России — подобные механизмы ранее применялись в случаях Ирана, Венесуэлы или Северной Кореи. Поэтому в более долгосрочной перспективе могут потребоваться более широкие изменения в международном морском праве и правилах торговли нефтью.
– Что должно произойти, чтобы Запад выбрал более решительную линию?
– Всё ещё есть пространство для ужесточения как энергетических санкций, так и мер против теневого флота. В последнее время появились определённые политические возможности, однако сдерживающим фактором остаётся ситуация на мировом нефтяном рынке, на которую влияет война США и Израиля с Ираном.
Ещё несколько месяцев назад, когда цены на нефть были ниже, вытеснение российской нефти с рынка было бы менее болезненным для потребителей. Сегодня, при значительно более высоких ценах, резкие решения могли бы существенно ударить по кошелькам людей.
Россия действует жёстко и безжалостно — это показывает война против Украины. Однако мы не должны рассматривать её исключительно через призму страха. Необходимо видеть и собственные возможности.
Однако это не означает, что санкции не следует ужесточать. В ближайшее время целью должно быть не столько резкое сокращение объёмов экспорта российской нефти, сколько более строгое соблюдение уже действующих ограничений, чтобы Москва была вынуждена продавать нефть по более низким ценам.
Также сохраняется возможность дальнейшего снижения ценовых потолков на нефтепродукты — такие как дизельное топливо, авиационное топливо, мазут или бензин. Часть этого экспорта всё ещё осуществляется через субъекты западных стран, поэтому пространство для действий здесь остаётся.
Кроме того, существуют и прямые меры — например, удары украинских дронов по российской энергетической инфраструктуре, которые физически ограничивают возможности экспорта из таких терминалов, как Приморск (нефтяной терминал) или Усть-Луга (порт).
– Значит, есть основания для осторожного оптимизма?
– Да, я думаю, что есть. Этого оптимизма иногда не хватает в публичном пространстве.
Страны региона и в более широком смысле Европа обладают большим экономическим, технологическим и демографическим потенциалом, чем Россия. У нас есть передовые технологии, хорошо образованные люди и реальные ресурсы.
Долгое время проблемой была не нехватка потенциала, а недостаточная политическая, инвестиционная и общественная воля использовать этот потенциал для укрепления собственной безопасности.
Ясно одно: Балтийское море сегодня не является «внутренним морем НАТО». В нём действуют российские торговые суда, военные подразделения, а Россия развивает и новые возможности — например, автономные системы и морские дроны.
Это означает, что угрозы становятся всё более сложными. Речь уже идёт не только о классическом военном присутствии, но и о гибридном давлении, саботаже, нарушении работы инфраструктуры и демонстрации силы.
Россия действует жёстко и безжалостно — это показывает война против Украины. Однако мы не должны рассматривать её исключительно через призму страха. Мы должны видеть и собственные возможности.
Информационная безопасность и устойчивость обществ сегодня не менее важны, чем военная или инфраструктурная безопасность.
