«Интернет-блокировки затрагивают всех»: эксперт о главном источнике недовольства россиян

Ограничения интернета в России становятся одним из самых чувствительных факторов общественного недовольства — более значимым, чем санкции или даже военные угрозы.  «Мессенджеры — это то, чем пользуется каждая семья. Они позволяют связываться с близкими, и поэтому ограничения воспринимаются напрямую, в отличие от многих других решений власти», — прокомментировал в интервью LRT.lt политолог, эксперт NEST Centre Александр Морозов.

Согласно последним исследованиям независимых социологических проектов, почти половина респондентов в России (около 47%) называют блокировки и отключения связи самой болезненной мерой, тогда как санкции и уход западных брендов вызывают заметно меньшую реакцию. На фоне участившихся сбоев мобильного интернета и ограничений популярных мессенджеров фиксируется и постепенное снижение уровня доверия к власти.

Таковы результата опроса, проведенного независимым социологическим проектом ExtremeScan в феврале–марте 2026 года.

Эти изменения уже отражаются в политических настроениях. По данным ВЦИОМ, уровень одобрения Владимира Путина в начале апреля снизился до 67,8% — минимального показателя с начала полномасштабной войны против Украина. Хотя речь не идет о резком падении, эксперты отмечают накопительный эффект: раздражение из-за экономических трудностей, усталость от войны и новые цифровые ограничения постепенно формируют более критичное восприятие происходящего.

Политолог, Александр Морозов объясняет эту тенденцию тем, что интернет-блокировки затрагивают практически каждого. По его словам, в отличие от войны, которая для значительной части страны остается «где-то там», цифровые ограничения «бьют по повседневной жизни», что и делает их особенно чувствительными для общества.

— Согласно данным исследования, россияне болезненнее воспринимают отключение интернета и блокировку сервисов, чем даже военные угрозы или санкции. Как бы вы это прокомментировали? О чём это говорит?

— Да, действительно, опросы показывают, что тема блокировок платформ и мессенджеров сейчас очень сильно волнует россиян — и в довольно массовом масштабе. Это, в общем, довольно легко объяснить. И здесь есть несколько причин.

Во-первых, многие кризисы, которые происходили раньше и влияли на российское общество, воспринимаются людьми как нечто локальное. То есть это происходит «где-то там». Россия — огромная страна, чрезвычайно разнообразная территориально. И для значительной части населения война против Украины действительно идет где-то там, далеко. Если говорить конкретно, то лишь около десяти регионов из более чем восьмидесяти можно назвать прифронтовыми — там, конечно, война влияет на повседневную жизнь.

Но если мы берём, например, регионы за Уралом или на Дальнем Востоке, там восприятие происходящего совсем другое. Это первый важный момент.

Второй момент — блокировки, в отличие от многих других политических решений, затрагивают буквально каждого. Если, скажем, государство повышает налоги для малого и среднего бизнеса, это касается только части населения.

А мессенджеры — это то, чем пользуются все. Практически каждая семья. Это средство базовой коммуникации: связь с родственниками. Поэтому реакция здесь гораздо более прямая и понятная. Люди сразу чувствуют это на себе.

Я бы даже сказал, что по масштабу воздействия блокировки сопоставимы с такими мерами, как, например, замораживание банковских вкладов. Потому что это тоже касается практически каждого — у большинства есть какие-то сбережения.

Именно поэтому мы видим такую сильную реакцию — она отражается и в социологии, и в цифрах.

— Вы, кстати, затронули важный момент. Сейчас многие эксперты говорят о том, что на фоне экономических трудностей Кремль может пойти на дополнительные меры — например, на изъятие средств у населения или предпринимателей. Насколько это реалистично? Какие у вас прогнозы?

— Если смотреть на то, как действует правительство, особенно его экономический и финансовый блок, то более вероятным сценарием остаётся не радикальное вмешательство вроде замораживания вкладов, а, прежде всего, повышение налогов, введение дополнительных сборов, штрафов — то есть всё то, что позволяет пополнять бюджет без резких шагов.

Можно также предположить появление дифференцированных мер — например, дополнительных платежей с крупных вкладов. Логика здесь простая: те, у кого больше, должны «поделиться».

Но я всё-таки не думаю, что Кремль пойдёт на массовые меры, которые напрямую затронут всё население.

И, кстати, ситуация с блокировками мессенджеров это уже показала. Мы видим, что даже внутри околокремлёвских кругов нет полного единства. Часть считает, что это была ошибка, потому что такие меры провоцируют народное негодование. Другая часть, наоборот, настаивает на том, что эту линию нужно довести до конца — и это довольно влиятельная группа.

В. Путин, как мне кажется, от самой идеи блокировок не откажется, но, вероятно, сделает вывод, что действовать нужно осторожнее. Поэтому, если говорить о вкладах — массового замораживания, скорее всего, не будет.

А вот, например, идея так называемого «государственного военного займа» вполне реалистична. Формально это может выглядеть как добровольная мера, но на практике всё будет зависеть от давления внутри организаций. Если вы работаете в крупной корпорации, и руководство говорит, что «желательно поучаствовать», то эта добровольность становится весьма условной. И человек, скорее всего, соглашается: условно, «ладно, в этом месяце отдам часть зарплаты».

— Если вернуться к теме блокировок — насколько это раздражение носит бытовой характер или оно уже начинает приобретать политическое измерение? И можно ли, например, рост использования VPN рассматривать как форму несогласия или даже протеста?

— Тут вот что важно: сама политика блокировок — это не решение одного человека. Мы видим здесь целый альянс — очень мощный и влиятельный. В него входят и государственные структуры, и крупные корпорации. Это, например, Министерство цифрового развития, ФСБ, администрация президента, Сбер, система «Госуслуги», Яндекс. Это большой узел интересов, и у каждого участника — своя мотивация.

ФСБ, например, рассматривает блокировки как инструмент защиты — от утечек данных, от кибершпионажа. Надо понимать, что для них это болезненная тема: регулярно появляются утечки, связанные с деятельностью спецслужб, с персональными данными, с операциями.

— Тут ведь еще важно подчеркнуть, что вопросами блокировки интенета занимается Вторая служба ФСБ, причастная к отравлениям А. Навального и В. Кара-Мурзы…

— Да, поэтому у них есть вполне прагматичный интерес «закрыть» информационное пространство.

У «ВКонтакте», «Яндекса» и Сбера — другая логика. Они заинтересованы в том, чтобы пользователи переходили на их платформы и платили им, а не кому-то еще.

Государственные органы, в свою очередь, реализуют долгосрочные программы цифрового контроля и отчитываются об их внедрении.

Плюс есть ещё одна группа бенефициаров — производители так называемого «патриотического» или «позитивного» контента. Если альтернативные площадки ограничиваются, аудитория автоматически переключается на доступный контент — даже если делает это неохотно.

Это, в каком-то смысле, напоминает советскую модель: если у вас выбор между сайрой или шпротами, то вы потребляете либо сайру, либо шпроты, а о том, что где-то есть сардины атлантические, вам рассказывают только раз в год те, кто приезжает из-за границы.

И, конечно, есть те, кто проигрывает. Это блогеры, люди, которые зарабатывают через глобальные платформы. Взять хотя бы блогера Викторию Боню, проживающую в Монако, и ее обращение к В. Путину. Ее модель дохода напрямую зависит от доступа к аудитории. Поэтому ее реакция понятна — они публично высказываются, потому что теряют деньги.

— А как вы в целом оцениваете её заявление? Она вроде конкретно обратилась к В. Путину и обозначила круг проблем, в том числе с отключением интернета, но после реакции Д. Пескова довольно эмоционально начала благодарить власти.

—Тут важно понимать: в своём первом эмоциональном обращении она, безусловно, говорила не только от себя.

Она фактически озвучила позицию очень большого количества людей — независимо от уровня дохода. Потому что проблема элементарная: невозможность связаться с родственниками, позвонить бабушке, дедушке, детям — из Европы в Россию или наоборот.

А сейчас огромное количество семей живут «распределённо» — кто-то в России, кто-то за границей. И для них мессенджеры — это не просто удобство, а базовая необходимость. Поэтому её выступление — это голос этой части общества.

Но при этом она чётко обозначила свою позицию лояльности. Она явно дала понять: не надо её относить к политической оппозиции или к независимым медиа, которые критикуют В. Путина. Это было обращение именно к В. Путину — с надеждой, что он услышит. И, по сути, он услышал — в том смысле, что реакции враждебной не последовало.

Сейчас, кстати, уже появляются предположения, что администрация президента может предложить ей участие в выборах в Госдуму. Например, в рамках партии «Новые люди». Кремль сейчас активно развивает этот проект как раз для того, чтобы снижать социальное напряжение и привлекать часть умеренно недовольных избирателей.

— То есть такая управляемая альтернатива, как когда-то с Ксенией Собчак?

— Да, именно. Это уже было. Можно вспомнить, например, роль Ксении Собчак на президентских выборах — она тоже выполняла функцию такого «безопасного» кандидата для определённой аудитории. Поэтому не исключено, что ситуация может развиваться в этом направлении. Посмотрим.

— Если вернуться к опросам: там видно, что лояльные В. Путину группы — в том числе госслужащие, пенсионеры — гораздо реже говорят о проблемах с интернетом. С пенсионерами понятно. А вот сторонники власти — это, на ваш взгляд, люди с устойчивыми взглядами, которых сложно «раскачать»?

— Здесь, мне кажется, ответ довольно простой, но важный. Нужно понимать масштаб государственного сектора в России. Если вы работаете в «Газпроме», в строительной отрасли, в системе «Ростеха», в оборонно-промышленном комплексе, в металлургии — вы фактически находитесь внутри государственной системы.

И внутри этой системы зарплаты, как правило, выше, чем в среднем по стране. А значит, благополучие вашей семьи напрямую зависит от вашей лояльности. Это не обязательно означает, что человек активно демонстрирует патриотизм. Но когда его спрашивают, он отвечает «правильно» — потому что не хочет рисковать своим положением.

И это касается не узкой группы. Это очень важно подчеркнуть. Речь не о сотнях тысяч людей и не об олигархах. Речь примерно о 30 миллионах человек — это почти половина всех занятых в экономике.

Они дорожат своим статусом. И прекрасно понимают: потеря работы в крупной госкорпорации — это резкое падение доходов, иногда в два раза. Это мощнейший фактор, обеспечивающий лояльность.

И в целом вся система, выстроенная при В. Путине, во многом держится именно на этом — на лояльности, обеспеченной через государственные структуры и корпорации.

— Как вам кажется, что будет дальше в этой сфере? Цифровая цензура будет усиливаться? Или возможны какие-то послабления?

— На мой взгляд, послаблений ждать не стоит. Потому что тот альянс, о котором мы говорили — государственные структуры плюс крупные корпорации — он остаётся очень влиятельным и заинтересованным в усилении контроля.

Единственный сценарий, при котором можно было бы ожидать ослабления — это политический разворот: прекращение войны, смена курса. Но сейчас, в начале 2026 года, мы видим прямо противоположное.

В. Путин не демонстрирует готовности к прекращению войны, прекращению огня или серьёзным переговорам. Наоборот, создаётся впечатление, что система готовится к следующему этапу войны. Какому именно — сказать сложно, но направление очевидно.

А если государство готовится к продолжению войны, оно неизбежно усиливает внутреннюю безопасность. В том числе — информационную. Они делают выводы: видят, насколько мощны возможности спутниковой разведки США и их союзников, видят риски кибервмешательства через неподконтрольные платформы. И, соответственно, стремятся максимально закрыться. Это логика военного времени.

Если принято решение наращивать производство, например, дронов на 10 лет вперёд — это будет реализовываться. Точно так же будут усиливаться и меры контроля над интернетом.

Да, граждане будут говорить: «Это чрезмерно, это разрушает бизнес, это ограничивает нашу жизнь». Но силовые структуры будут отвечать: «Вы не понимаете — есть угроза, есть враг».

— Сейчас ВЦИОМ зафиксировал падение рейтинга В. Путина до 67,8% — это минимальный показатель с момента начала войны. В одном из своих последних интервью вы говорили, что это может подтолкнуть В. Путина к каким-то действиям. Часто в таких случаях говорят о «маленькой победоносной войне». Он уже нередко прибегал к подобным активным шагам. Как вам кажется, что он может предпринять сейчас, в текущей ситуации?

— Да, здесь нужно обязательно подчеркнуть: когда ВЦИОМ и другие социологические службы показывают снижение рейтинга В. Путина, это воспринимается администрацией президента как прямая задача к действию. То есть собираются политтехнологи, им фактически говорят: «Вы видите, у нас проблема — давайте что-то придумывать, давайте что-то делать».

Но помимо этого, и сам В. Путин в такой ситуации должен что-то продемонстрировать. Он всегда действовал именно так. Он не может выглядеть заложником собственной администрации — наоборот, ему важно показывать, что именно он является источником народной поддержки, а не то, что эта поддержка создаётся усилиями чиновников. Иначе он просто не сможет управлять всей этой огромной системой — и политической, и экономической.

И если посмотреть на его предыдущую практику, то он, как правило, прибегал к одному из трёх типов решений.

Первое — это внезапные кадровые перестановки, например, отставка правительства или смена ключевых фигур. Это внутриполитический шаг, который создаёт ощущение интриги: мол, «всё шло не очень хорошо, но теперь ситуация изменится». Условно говоря, если раньше был В. Мишустин, то теперь появляется фигура вроде С. Собянина, и обществу предлагается поверить, что именно он сможет «исправить ситуацию».

Второй вариант — это небольшой региональный конфликт. То есть нечто, что можно подать как внешнеполитический успех. Чтобы продемонстрировать: не только В. Путин действует, но и Россия в целом «решает проблемы», причём убедительно и жёстко.

Но здесь важно понимать: сейчас у него гораздо меньше возможностей для такого рода шагов. Формально они есть — например, обсуждается тема Приднестровья. Также периодически звучат разговоры о возможных действиях против стран Балтии. Но я бы сказал, что именно сейчас это для него невыгодно. Нападение на страны Балтии не приведёт к росту рейтинга — наоборот, это может создать дополнительные риски.

Он уже глубоко вовлечён в войну против Украина, и ему нужно нечто более «понятное» и «быстрое» с точки зрения эффекта для населения. Ранее это были шаги вроде признания Абхазии — ситуации, которые подавались как победа, но при этом не требовали от населения глубокого понимания происходящего.

Поэтому, если говорить о потенциальных направлениях, то сейчас, на мой взгляд, больше поводов для беспокойства не у Нарвы, а, скажем, у Тирасполя, Кишинёва или, например, у Армении. В Армении сейчас выборы, ситуация там чувствительная, и отношения с Москвой не самые простые.

— Премьер Армении Никол Пашинян во время последней встречи с В. Путиным вел себя довольно уверенно и даже сказал, что граждане России не смогут попасть в парламент Армении.

— При этом он ведет себя как лис, дает понять, что сотрудничество должно продолжаться, но при этом поучает В. Путина. Это, безусловно, может раздражать Кремль, тем более что российская военная база в Армении по-прежнему остаётся.

К тому же Кремль в последние годы в целом ослабил своё влияние на Южном Кавказе, усилились позиции Азербайджана, возросла самостоятельность Армении. И в этой ситуации Москва может попытаться продемонстрировать своему населению, что она по-прежнему способна влиять на процессы в регионе.

И, наконец, третий вариант — это раздача населению какого-то яркого бонуса. Раньше это работало довольно эффективно: В. Путин объявлял о повышении выплат, расширении социальных программ, дополнительных пособиях. Это создавало ощущение заботы государства.

Но сейчас ситуация гораздо сложнее. Экономика находится под давлением, ресурсов меньше, и у правительства нет прежних возможностей для масштабных социальных жестов.

Тем не менее, возможны альтернативные решения. Например, широкая амнистия — не узко политическая, а массовая, которая затронет десятки тысяч людей. Это напрямую касается большого количества семей и может дать определённый эмоциональный эффект.

Также можно вспомнить недавнюю встречу В. Путина с представителями крупного бизнеса. Формально он не требовал от них ничего конкретного, но в своей характерной манере дал понять: страна «помогает фронту», а бизнес, мол, должен тоже проявить участие. Это такие мягкие сигналы, которые на практике могут обернуться вполне конкретными действиями.

Теоретически возможны и более жёсткие популистские шаги — например, давление на крупнейших предпринимателей, попытка перераспределения ресурсов. Это уже почти классическая идея «взять у богатых и отдать бедным», которая, конечно, выглядит радикально, но в определённых условиях может быть использована как политический инструмент.

— И последний вопрос — об осенних выборах в Госдуму. Сейчас мы видим, что падает рейтинг «Единой России», растёт недовольство — из-за налогов, роста цен, ограничений интернета. Может ли это как-то повлиять на исход выборов? И что будет делать власть, чтобы сгладить это недовольство?

— Здесь важно понимать одну вещь: в этих цифрах всегда присутствует элемент лукавства. Кремлёвские политтехнологи часто сознательно формируют ситуацию, при которой на старте избирательной кампании рейтинг «Единой России» выглядит заниженным. А затем, по мере кампании, он «растёт».

После этого можно заявить: «Смотрите, партия смогла мобилизоваться, нашла новую стратегию, вернула поддержку». Это часть сценария, который уже не раз использовался.

Но если говорить откровенно, то это галиматья. Результаты выборов в значительной степени определяются административным ресурсом. Государственные структуры, госкорпорации, бюджетная сфера — все они вовлечены в процесс мобилизации избирателей. Люди выражают лояльность в той форме, которая от них ожидается.

Поэтому говорить о полноценной электоральной интриге здесь довольно сложно. Да, создаётся впечатление конкуренции — например, что партия «Новые люди» может усилить свои позиции, выйти на второе место. Но во многом это управляемая конструкция.

С высокой вероятностью сохранится прежняя конфигурация: «Единая Россия» — доминирующая сила, далее КПРФ и ЛДПР, которые делят между собой второе-третье место, затем «Справедливая Россия» и «Новые люди», проходящие в парламент.

И, что важно, сам характер работы парламента не изменится. Мы уже видим, как он функционирует: с чудовищной скоростью принимаются законы, зачастую репрессивные или откровенно абсурдные. Это касается самых разных сфер — от изъятия книг из библиотек до образования, от регулирования информации до ограничений в общественной жизни.

Фактически речь идёт уже не столько о регулировании, сколько о создании постоянного потока идеологически окрашенных решений — своего рода «законодательной пены». И после выборов эта система, скорее всего, продолжит работать в том же режиме, в каком она работала последние годы.