Украинский военный капеллан: наш враг, прикрывающийся крестом, — уже и у вас

Воющая часть украинского общества будет продолжать борьбу несмотря ни на что — до конца, каким бы он ни был. Она понимает, что в этой решающей исторической битве у неё просто нет иного выхода: на кону стоит существование Украины как независимого государства. Об этом в интервью LRT.lt говорит один из самых известных и авторитетных украинских военных капелланов Сергей Дмитриев-Падре.

Родившийся и выросший в России, начавший священнический путь в Украине Падре, ныне являющийся одним из руководителей социальной службы Православной церкви Украины, участвовал в Революции Достоинства на Майдане, после чего служил капелланом 30-й бригады ВСУ, подразделений территориальной обороны и Сухопутных войск.

По его словам, не только российский режим, но и многие на Западе до сих пор не понимают, что именно активная часть украинского общества была и остаётся решающим фактором в этой войне. В то же время, подчёркивает Дмитриев, российский режим может быть истощён этой войной не меньше, чем Украина, поэтому разговоры о неизбежном поражении Украины — преждевременны.

Военный капеллан также заявил, что Балтийским странам и всей Европе, всё громче говорящим об угрозе российской агрессии, стоит серьёзно обеспокоиться тем, что враг уже давно находится на их территории. Этим врагом Падре называет Русскую православную церковь Московского патриархата, которая, по его словам, является частью кремлёвского режима и оружием, способным начать убивать не только украинских, но и литовских детей.

— Вы находитесь рядом с военными на передовой с начала войны в 2014 году и до сегодняшнего дня. Как вы видите и ощущаете нынешнюю атмосферу в этой передовой части общества? Говорят, что она всё более уставшая — и духовно, и физически, всё более разочарованная: и частью общества, избегающей войны, и властью, сотрясаемой коррупционными скандалами и даже ворующей у армии, и самим ходом войны и «переговорами». К тому же численно её становится всё меньше. Что вы на это скажете?

— Я вообще против больших обобщений и генерализаций. Считаю, что в жизни важнее всего конкретный человеческий опыт и то, что рождается из подлинной жизни людей. Поэтому я могу говорить только за себя и своих побратимов, а для нас самое важное — это наша связь друг с другом.

Да, мы часто физически уже не можем ходить на похороны. Но из этой постоянной реальности смерти рождаются и другие вещи. Например, мы с женой поклялись всегда держать двери нашего дома открытыми — ведь человек, с которым ты не успел поговорить сегодня, думая, что сделаешь это завтра, может уже погибнуть. И, поверьте, такое действительно случается.

Поэтому самое главное для нас — чувство своих. Тех, кто будет рядом до конца.

Как мы реагируем на коррупционные скандалы, на давление с требованием уступить, а то и капитулировать? Конечно, мы злимся. Опускаются ли у нас руки? Нет, наоборот. Это лишь заставляет нас ещё больше сплачиваться и держаться друг за друга. И русские, и американцы, и многие на Западе не понимают одного: мы воюем не за Зеленского и не против Зеленского. Мы воюем за себя, за своих друзей, семьи, свободу, государство. Я воюю даже за свою кошку.

И мы будем воевать. Ведь мы воюем не 12 лет, а уже больше ста. И всегда было так: чем сильнее нас уничтожают и давят, тем крепче мы держимся. И никогда уже не будет так, как было до Майдана — назад никто не вернётся. Украина либо будет, либо нет. А мы в любом случае будем воевать.

При этом совершенно очевидно, что после окончания войны у нас будет множество вопросов к собственной власти — не только о коррупции во время войны, но и о том, почему страна не была должным образом подготовлена к полномасштабному вторжению. Вопросов будет много.

В том числе и к президенту, который, как я считаю, в любом случае не останется у власти. Даже если он пойдёт на выборы, он проиграет любому конкуренту. Такова мировая история: лидеры военного времени, даже победители, чаще всего затем теряют свои посты.

Что касается конфликта, точнее противоречия между той частью общества, которая старается избегать войны, и той, которая воюет, — да, он существует. Хотя лично в своей жизни я его не ощущаю. Враждебность и даже угрозу со стороны части гражданских я, например, чувствую в Польше, но не у себя в стране. В целом же я считаю, что эту тему активно раздувает и использует российская пропаганда и спецслужбы, стремясь показать Украину Западу как «безнадёжное дело».

В то же время люди, которые сознательно уклоняются от военной службы, хотя обязаны служить и тем самым подвергают ещё большей опасности жизни находящихся на фронте, для меня больше не существуют как сограждане.

При этом я видел немало людей, которые в гражданской жизни казались абсолютно несовместимыми с армией, а после мобилизации становились суперпрофессиональными и героическими воинами.

Да, людей на фронте не хватает, существует проблема дезертирства, мобилизация идёт тяжело. Но она идёт, как и реформы в армии, и фронт мы удерживаем. Поэтому для нас главное — максимально концентрироваться на том, что у нас есть и что мы можем сделать, и делать это.

Я считаю, что после этой зимы в военном плане мы всё ещё будем в Донецкой области, россияне не возьмут Краматорск и Славянск. Возможно, руководство найдёт дополнительные ресурсы и возможность для нового контрнаступления. А это уже серьёзные проблемы для врага, дополняющие его главную проблему — истощение экономики и других ресурсов.

Вообще Россия может начать рушиться внезапно, как это часто бывало в её истории. Я, как и многие старше пятидесяти, помню, как у меня на глазах за пару лет развалился Советский Союз. Потом Америка возила в Россию гуманитарную помощь, а люди в Москве ели консервы для собак, чтобы выжить.

Я считаю, что такой сценарий сегодня вполне реален. Особенно если Европа, пробуждённая российским террором, продолжит нас поддерживать, а Россия будет вынуждена идти ва-банк — не только к прямой агрессии против европейских государств, прежде всего бывших членов Варшавского договора, но и к броску всех оставшихся ресурсов в военную машину.

— Очевидно, что эта война закончилась бы победой Украины лишь в случае внутреннего краха российского режима. Но пока ключевой вопрос — сохранится ли украинское государство. Не считаете ли вы, что уже само осознание того, что Россия не способна полностью уничтожить Украину, станет победой и шагом к окончательной победе?

— Да, конечно. Я именно об этом и говорю: мы воюем, потому что другого пути нет — Украина либо будет, либо нет. Возможно, это последняя и решающая битва. Но даже если им удастся уничтожить нынешнее государство, это ещё не обязательно конец. В истории Украины не раз бывало так, что казалось — всё кончено, но пролитая кровь затем превращалась в новое возрождение.

Разве не так было и с вашей партизанской борьбой после Второй мировой войны? Казалось, что они проиграли, но спустя десятилетия государство, за которое они сражались, возродилось — и это возрождение было полито и их кровью.

— Какую роль в войне играет вера? Приводит ли война больше людей к Богу, особенно среди воюющих? Ведь говорят, что на войне атеистов нет.

— Я бы так не сказал. Война вообще обостряет всё, в том числе и отношение человека к религии. Да, многие действительно находят Бога на войне. Но есть и те, кто Его там теряет — разочаровывается, злится на Него или вообще решает, что Бога не может быть, потому что Он не мог бы допустить такого зла, какое происходит здесь и сейчас.

Однако настоящая проблема религиозности нашего общества была видна и до этой войны. Вы, литовцы, её тоже знаете: мы во многом похожи именно потому, что вышли из одной и той же оккупации и системы. Это проблема всех постсоветских обществ, насколько их ещё можно так называть.

Дело в том, что мы на самом деле не такие уж религиозные общества, какими любим себя считать. Этот «религиозный» образ для многих — либо пустая привычка ходить в церковь по праздникам, либо вера в приметы, гадания и «паранормальные» вещи, просто в то, что «что-то есть».

— Недавно мне довелось видеть опросы литовского общества, где большинство граждан указали, что хотя бы раз обращались к каким-то гадалкам, верят в гороскопы и подобные вещи. Вы об этом?

— Да, конечно. К тому же в наших обществах отсутствует естественно и исторически сложившееся — потому что оно было невозможно — отношение к религиозным институтам как таковым. В западных обществах социальную значимость и роль религиозных общин и институтов признают даже те, кто считает себя нерелигиозным. У нас до этого ещё далеко.

— В чём основные различия между Московской и Украинской православными церквями?

— Самый короткий и сразу приходящий в голову ответ — их мышление абсолютно сектантское. Это своего рода тоталитарная секта в самой агрессивной форме. Полностью закрытая, признающая лишь один способ контакта с внешним миром и людьми — поглощать их.

Ещё одно из ключевых различий — мы не являемся государственной церковью. Наше учение не служит расширению империи. Мы — церковь, ориентированная на человека. Поэтому наш священник — слуга людей и Бога. В то время как священник Московского патриархата — слуга государства как империи, чиновник, которому служат люди.

Конечно, остатки такого российского менталитета всё ещё существуют и в нашей церкви — я постоянно это вижу. Прежде всего по тому, как некоторые священнослужители до сих пор стараются всеми способами быть поближе к людям, занимающим высокие посты, использовать эту реальную или мнимую близость для укрепления собственного статуса, влиять через неё на политиков и через власть — на общество. Это, разумеется, существует во всех конфессиях, но, по моему опыту, в Европе этого меньше. А мы — ближе к Европе.

Помню, как-то я был в Министерстве обороны Литвы и встречался там с тогдашним министром Арвидасом Анушаускасом. В одном из кабинетов мне показали статуэтку Богоматери Фатимской, которую хранили ещё со времён, когда Литва защищала восстановленную независимость и которая, если я правильно помню, была подарена кем-то из высокопоставленных иерархов Ватикана.

Я понимаю, что эта статуэтка хранится как святой символ обороны Литвы и борьбы за её свободу, а не как знак того, что все в министерстве каждое воскресенье или чаще ходят в церковь и являются глубоко религиозными людьми. Точнее, это знак того, что в решающие моменты борьбы за свободу священник был вместе с народом, являясь одним из важнейших борцов за свободу этой нации.

Это сохранилось и в народной памяти, и в отношении общества к церкви, и этого взгляда придерживаются многие, кто лично не считает себя верующим.

В то же время в Украине до как минимум 2014 года доминирующей конфессией была именно церковь Московского патриархата, и это, безусловно, до сих пор сильно на нас влияет. Стремясь убедить людей в неразрывности церкви и власти, она одновременно приучила их не верить в Бога.

— Так во что же вообще верит Московская церковь?

— Не знаю, думаю, что она ни во что не верит. Скорее всего, верит только в саму себя. Ещё — в деньги, власть, разврат. Но суть не в этом. Главное — они просто оттолкнули, отрезали людей от веры, от Христа и его идеалов.

Очевидно, что в Московской церкви вы не найдёте ничего из того, что проповедовал Христос и что вообще составляет суть религии. Напротив — московское духовенство и его руководители проповедуют и благословляют то, что полностью противоречит учению Христа и всем общечеловеческим ценностям, которые религия утверждает и защищает.

— А как сейчас выглядит динамика перехода верующих из Московского патриархата под юрисдикцию Киева и Константинополя? В 2019 году, сразу после отделения от Москвы, значительная часть верующих покинула Русскую церковь, но затем процесс будто замер. Может быть, тогда перешли почти все, кто хотел, а на остальных не повлияла даже полномасштабная российская агрессия?

— Переход продолжается, но очень медленно. Прежде всего потому, что мы не хотим обострять ситуацию, не хотим внутреннего конфликта. Россия же действует наоборот — через своих агентов старается как можно сильнее раскачать обстановку. Кроме того, она распространяет свою пропаганду не только в Украине, но и на международной арене, утверждая, что украинское государство и власть преследуют верующих и борются с христианством в целом. И, как мы видим, многие с энтузиазмом эту пропаганду повторяют.

Кроме того, Россия, разумеется, использует привычные ей методы запугивания и шантажа людей — прежде всего местных священников. Поэтому бывают случаи, когда даже люди, уже решившиеся уйти из Московского патриархата, в итоге этого не делают, будучи запуганными и задавленными. Наконец, Русская церковь вместе со своей паствой ждёт победы России в войне. Они убеждены, что Украина проиграет, будет вновь порабощена и поставлена на колени, а тогда они смогут расправиться со всеми, прежде всего с теми, кто их покинул.

С другой стороны, наша, украинская, церковь меньше. У нас меньше священников. У нас даже не хватает военных капелланов, необходимых армии. Их не хватает везде — нас просто физически меньше.

И всё же я бы сейчас не хотел, чтобы к нам приходили напрямую оттуда, независимо от покаяний и извинений. Потому что эти люди всё равно принесут с собой российский менталитет, культуру, нарративы и, главное, искажённое понимание христианства. Точнее — суррогатное христианство со всеми его российскими атрибутами: от отношения священника к людям до чрезмерно перегруженной «роскошью» архитектуры.

— То есть и здесь всё зависит от того, как повернётся и чем закончится война, сохранится ли Украина?

— Да. Но так было всегда в нашей истории. Украинская церковь существовала ещё до господства Москвы, и одна из митрополий находилась в Вильнюсе.

После провозглашения Украинского государства в 1918 году церковь отступала вместе с этим государством. Там, куда приходила Россия, уничтожались все украинские священники. Конечно, убивали и русских, но, в отличие от украинцев, далеко не всех. После Второй мировой войны наши общины, ушедшие в Польшу, выжили на Западе — в Северной и Латинской Америке. А после 1990-х, с восстановлением независимости, здесь возродилась и наша религиозная традиция.

Однако и после этого Россия через каналы своего влияния, прежде всего через пророссийских олигархов, продолжала добиваться того, чтобы её церковь здесь была сильнее и влиятельнее украинской. Даже после 2014 года.

— А как вам видится ситуация в этом смысле в странах Балтии, прежде всего в Литве, где всего пару лет назад был создан Константинопольский экзархат и произошло отделение священников, не согласных с позицией Московского патриархата по поводу вторжения в Украину?

— Из общения с вашими политиками, журналистами и священниками я понимаю, что из-за того, что большинство этнических литовцев — римские католики, они не видят здесь ни угрозы, ни даже особой темы. Я имею в виду присутствие Московского патриархата в Литве. Большинство людей либо вообще этим не интересуются, либо считают, что это просто церковь для русскоязычных иммигрантов, культурный атрибут всей русскоязычной среды и историческое наследие.

Люди не воспринимают это как угрозу — ни в историческом, ни в нынешнем геополитическом контексте. А многие из тех, кто эту угрозу осознаёт, придерживаются позиции, что не стоит «обострять» и «эскалировать» ситуацию, чтобы не дать России повода кричать о преследовании русских и религии. Всё это, очевидно, усиливается страхом, зная, чем обычно заканчиваются такие российские крики.

К сожалению, нужно сказать и то, что, на мой взгляд, совершенно очевидно: сам Ватикан до сих пор имеет странно и необъяснимо благожелательное отношение к Московскому патриархату и его лидеру Кириллу Гундяеву. Я действительно не могу объяснить, что это — страх или какое-то странное убеждение, будто Москва воплощает «истинное православие», — но такие отношения очевидны. Я не представляю, что их объединяет, ведь это не может быть какая-то общая идея или идеал.

— Ну, предшественник нынешнего папы римского Франциск нередко выражал чрезвычайно благожелательное отношение не только к России, но и к некоторым другим её союзникам, а отдельные высшие иерархи и нашей, литовской, церкви даже официально заявляли о солидарности с «патриархом Кириллом» и его подчинёнными якобы в общей борьбе за «религию».

— Я лишь хочу напомнить, что традиционное православие в Литве никогда не было московским. Это православие Великого княжества Литовского, униатов, даже Константинопольского патриархата, но не Москвы, не русское православие. Последнее как раз всегда и было той силой, которая вместе с русским империализмом уничтожала литовскую государственность, религию, идентичность в целом.

И тут у меня возникает несколько вопросов. Почему в Литве не осталось никаких советских памятников и символов? Понятно почему — потому что это был преступный режим, стремившийся максимально уничтожить самостоятельную литовскую идентичность, превратить её в лучшем случае в бутафорию «младшего брата», которому «старший брат» якобы приносит истинную культуру и цивилизацию. В целом потому, что советский режим был преступным — как и нацистский.

Но почему вы оставляете символы Российской империи, русского империализма, который подпитывал и советский режим? Если вы зайдёте в центре Вильнюса в московскую церковь, то увидите, например, икону Николая II — человека, уничтожавшего Литву и канонизированного как святого.

А ведь в Литве, как вы и упомянули, уже есть литовская православная церковь, которая молится по-литовски, которая даже учит украинских беженцев литовскому языку. А «традиционная» Московская церковь — это соучастник убийц и террористов, и не только в отношении Литвы. Что было бы, если бы в Литве открылась мечеть, принадлежащая «Аль-Каиде» и прославляющая террористов? Разумеется, её бы закрыли. Так чем же от неё отличается Московская церковь? Там тот же самый «Талибан», только с православным крестом.

Я, кстати, не говорю, что московские церкви в Литве нужно немедленно закрыть или разрушить. Но сам факт того, что они владеют таким объёмом недвижимости и имущества и беспрепятственно пользуются ими под покровительством враждебного государства, кажется мне абсурдным.

У вас в Литве около 40–50 тысяч украинских беженцев. Это очень разные люди, но примерно 70 % из них — православные. Они, как и большинство, «просто верующие», ходят к гадалкам и так далее, но на Рождество и Пасху обязательно придут в церковь.

Поскольку литовская церковь, как я уже говорил, не имеет собственных храмов, куда они пойдут? Конечно, в московскую церковь. Какая им разница, где поставить свечку или освятить яйца. А там сидит московский поп, который и начнёт вкладывать им в головы соответствующие вещи. И это уже происходит.

А сколько нужно людей, чтобы вызвать если не революцию, то хотя бы серьёзные волнения, раскачивающие жизнь и работу государства? Отвечу вам как профессиональный революционер — одного процента от всего населения. Вот вам и ответ, насколько «нишевым» или якобы «делом меньшинства» может быть Московский патриархат.

Я сам это видел и помню, как всё происходило на Донбассе, в Херсоне и в других местах, и как никто не верил в опасность.

Ровно то же самое я вижу и по всей Европе, где присутствует Московский патриархат, только в больших масштабах. Там его воспринимают как одну из многих конфессий, относящихся и к меньшинствам, и одновременно к «великой русской культуре и традиции». Говоря об опасности и агрессии российского режима, не видят, что этот режим уже здесь, внутри, в своих филиалах, которыми и являются московские церкви.

В этих церквях происходит «перевоспитание» похищенных украинских детей, российские священники участвуют в допросах и пытках украинских военнопленных, благословляют и поощряют убийства и насилие, тех, кто идёт это делать.

В Покровске дочь священника Московской церкви установила видеокамеру, которая в прямом эфире снимала всё происходящее в центре города и передавала данные российской армии. Так и в Вильнюсе местный московский поп с колокольни своей церкви может передавать координаты российским операторам дронов, наводить их на школы ваших детей, а потом служить панихиды по этим детям и заявлять, что их убили «литовские фашисты».

Если говорить жёстко, всё это — признаки тоталитарной военной организации, группировки. Только она охватывает целое огромное государство, для которого экспансия и агрессия стали единственным смыслом и двигателем существования.

И везде, где стоят церкви этого государства, особенно в странах, которые Россия когда-то оккупировала, они транслируют послание: именно здесь и есть эта держава, всё вокруг принадлежит ей, а всё остальное — лишь историческое недоразумение, которое нужно уничтожить.