Президент Гитанас Науседа заявляет, что намерен твёрдо отстаивать позицию Литвы, если страна столкнётся с давлением с целью возобновить транзит белорусских удобрений.
«Знаете, для меня ценностная политика — это не пустое понятие и не пустые слова. Поэтому предпринимать такие действия, о которых вы говорите, — то есть торговать ценностями — для меня совершенно неприемлемо», — сказал Г. Науседа в интервью BNS.
«Поэтому любые рассуждения о том, что мы могли бы что-то “продать” в обмен на более гибкую позицию по вопросу белорусских удобрений, в принципе недопустимы. И это, кстати, политика Европейского союза, потому что речь идёт не о санкционном режиме Литвы, установленном в отношении Беларуси (…)», — добавил он.
BNS писало, что США в конце прошлого года отменили санкции в отношении белорусских удобрений в обмен на освобождение заключённых, находившихся в стране.
Политические обозреватели предполагают, что после такого решения Вашингтон может начать оказывать давление на Литву, добиваясь разрешения на транзит удобрений через Клайпедский порт. На таких условиях транзит осуществлялся до 2022 года, когда Литва, ссылаясь на санкции США и другие соображения национальной безопасности, запретила его.
Впоследствии санкции против удобрений ввёл и Европейский союз. Вопрос об их продлении ЕС будет решать в феврале.
Г. Науседа выразил надежду, что всем странам региона удастся договориться о твёрдой позиции по вопросу транзита удобрений через их порты.
Глава государства также отметил, что для него было бы важно, чтобы Сейм отменил выводы парламентского расследования предыдущего созыва, в которых он был отождествлён с бизнесом белорусских удобрений.
По словам Г. Науседы, такие сопоставления для него болезненны.
Ниже вы можете прочитать первую часть интервью BNS с Г. Науседой, в которой он комментирует падение своих рейтингов, вопросы вокруг LRT, планы сторонников Украины направить силы для поддержания мира и отвечает на вопрос, сохраняет ли Германия обязательство разместить в Литве бригаду до конца 2027 года.
Во второй части интервью, которую BNS опубликует позже в понедельник, Г. Науседа рассмотрит ситуацию вокруг Гренландии, действия США в Венесуэле, договор о транзите газа в Калининград, будущее российской и белорусской оппозиции в Литве, использование оборонного бюджета, перспективы правящей коалиции и другие вопросы.
— Начать я хотел бы с самой актуальной темы — ваших рейтингов. Некоторые шутят, что сегодня в Президентуре «вирус 38,2», но как ни смотри, за год число людей, положительно оценивающих вашу деятельность, сократилось вдвое — до 38 процентов. Такой низкий рейтинг был только у президента Роландаса Паксаса, отстранённого в результате импичмента. Является ли это для вас сигналом, что вы что-то делаете не так?
— Я думаю, это цена, которую я вынужден платить за желание быть активным во внутренней политике. Если во внешней политике у нас действительно меньше разногласий и мы более-менее согласны по её направлениям, то во внутренней политике в последнее время этих противоречий было немало.
С самого начала я хотел быть активным в процессе формирования правительства. Как вы знаете, коалиция получилась довольно разношёрстной и вызывает в обществе очень разные реакции. Я признаю, что процесс формирования правительства был очень сложным, вызвал различные отклики и, безусловно, вылился затем и в протесты культурного сообщества. Моей целью было защитить критически важный стратегический сектор энергетики — и это удалось. В конечном итоге и культура оказалась в тех руках, в которых должна была оказаться, но последствия остались.
Я считаю, что люди всегда правы. И если есть такая оценка, значит, нужно подтягиваться, мне нужно подумать, что я могу делать иначе. И, думаю, один из выводов — необходимо действительно оперативно и очень чётко высказывать свою позицию по всем, даже самым болезненным вопросам общественной жизни. Нравится мнение или нет, но оно должно быть озвучено — и озвучено без промедления.
— Часть общества как раз и не увидела вашей реакции, когда в Сейме «бульдозером» продвигались поправки к закону о LRT. Это вы и имели в виду, говоря, что опоздали с реакцией?
— Я бы сказал так: вы прекрасно понимаете, что этот вопрос стал сильно политизированным. А таким он быть не должен был. Любое высказывание в ту или иную сторону трактовалось бы как подтверждение политизации деятельности LRT — мол, посмотрите, даже президент и министры высказывают свои мнения и замечания. Думаю, всё-таки это нужно было сделать. В любом случае «бульдозер» моими усилиями удалось остановить, и это было сделано совсем недавно. Сейчас в рабочей группе идёт нормальная работа, надеюсь, будут представлены предложения.
Но я хочу подчеркнуть вот что: проблема существует, и она очень чётко обрела материальную форму — в виде выводов Государственного контроля. Это демонстрирует, что с LRT всё-таки не всё в порядке и многое должно делаться иначе. И у меня есть объяснение, почему так произошло. Я считаю, что в течение многих лет не было нормальных отношений между советом LRT и администрацией. Совет LRT был как некий предмет мебели в салоне LRT, с которого, возможно, время от времени смахивали пыль, но активной роли он не играл. А когда он не выполняет ни функцию надзора, ни стратегического планирования, процессы начинают уходить в сторону не самым благоприятным образом. Вот почему появились замечания.
Эти замечания нужно оценить, но главное — мы должны решить вопрос, какими должны быть правильные отношения между советом LRT и администрацией LRT. Речь здесь не о конкретном человеке, а прежде всего о том, что система должна работать так же, как во многих других учреждениях, где есть наблюдательный совет, есть правление, и эти вещи должны вернуться в цивилизованные формы.
— Я хотел поговорить о LRT чуть позже, но раз вы уже начали, задам вопрос сейчас: есть ли у вас конкретное видение модели управления? Нужен ли LRT правление наряду с советом или просто стоит дать совету больше полномочий?
— Я думаю, прежде всего совет LRT должен получить больше полномочий, но самое главное — захотеть взять на себя эти полномочия. Сам состав совета LRT… ну, всегда, наверное, найдётся, за что критиковать — почему одни назначают больше, другие меньше, — но сам факт, что назначения делают несколько несвязанных между собой институтов, уже предполагает, что совет LRT должен быть независимым и отстранённым от политических ветров или какого-либо давления. Тем более что независимость членов совета LRT тоже крайне важна. И в последнее время мы видим попытки в столь жёсткой форме запугивать членов совета LRT — это совершенно недопустимо. Со своей стороны могу сказать, что на тех членов, которых назначил я, никакого влияния не оказываю.
— Правильно ли я вас понимаю, что вы поддержали бы предложения о хотя бы частичной деполитизации совета LRT?
— А что вы имеете в виду под «деполитизацией»?
— Я имею в виду, чтобы большую часть членов совета LRT делегировали не политики или не политические институты.
— Ну, для начала давайте оценим, что такое президент — политический институт, правый, левый или какой-то другой?
— Это во многом зависит от президента, понимаю, о чём вы говорите. Президент не партийный, но в любом случае он политик, избранный человек.
— Совершенно верно. Но сам принцип, при котором назначают и оппозиция, и власть, и президент, и общественные организации, на мой взгляд, диверсифицирует состав совета LRT и, соответственно, позволяет считать его достаточно деполитизированным. Считаете ли вы, что его деятельность в последнее время даёт основания думать иначе?
Совет просто начал активно выполнять свои функции. Конечно, тем, кто не хотел видеть эту активность, это не понравилось. Но я считаю, что так и должно быть, потому что совет LRT создан не для того, чтобы раз в месяц собираться попить кофе — извините, мне кажется, это не его функция.
— То есть я правильно понимаю, что вы не выступаете за какие-то изменения в порядке делегирования членов совета LRT?
— Я не знаю, нужны ли радикальные изменения, но прежде всего нужно оценить высказанные замечания и заняться настоящим стратегическим лидерством, потому что администрация выполняет функции оперативного или тактического управления учреждением — это совершенно естественно. Но кто-то должен стоять выше и смотреть немного дальше вперёд.
— В любом случае некоторые ставят под сомнение тот факт, что президенту принадлежит право делегировать треть совета LRT. Четырёх из двенадцати членов назначает президент, и, по мнению некоторых, это слишком много. Вы согласны с такой оценкой?
— Опять же, я не считаю это какой-то принципиальной проблемой, если президент не оказывает влияния и, тем более, назначает людей, которых трудно заподозрить в симпатиях к той или иной идеологии. Это политологи, юристы, (…) писатели — люди, которые являются самостоятельными личностями и имеют твёрдую позицию. И, честно говоря, я вижу, что именно из-за своей твёрдой позиции они в последнее время получают немало «шишек».
— То есть я правильно понимаю, что вы готовы чётко опровергнуть подозрения оппозиции и даже части функционеров LRT в том, что вы влияете на совет LRT через назначенных вами членов?
— Я действительно могу это опровергнуть.
— На встрече премьер-министра с журналистами прозвучала такая теория, что Фредерикс Янсонас, ваш советник, может стать генеральным директором LRT. Можете это опровергнуть?
— Честно говоря, в последнее время мне уже действительно смешно, на сколько ролей претендует господин Янсонас. Я могу однозначно опровергнуть эту теорию. Похоже, она распространяется для того, чтобы как-то объяснить, будто Президентура действует за кулисами. Это полная ерунда.
— Господин президент, именно вы пригласили лидеров парламентских партий в Президентуру, и после этой встречи было объявлено об остановке «бульдозера». Но вы так и не сказали — создаёт ли упрощение процедуры увольнения руководителя LRT угрозу свободе слова. По-вашему, создаёт или нет?
— Связывать эти вопросы напрямую — неправильно. Тем более что до предыдущей правящей коалиции действовали похожие нормы или принципы. В последнюю минуту они были изменены — именно в сторону усложнения увольнения руководителя LRT. Сейчас же просто возвращается статус-кво. Тогда я хотел бы спросить у протестующих: почему вы не протестовали до конца 2024 года, ведь обстоятельства были схожими?
И снова повторю — речь не идёт о конкретном человеке. Мне бы хотелось видеть, чтобы LRT как институт, как общественный вещатель, работал эффективно: диверсифицировал структуру закупок, не приобретал так массово услуги у одного поставщика, заботился о социальных гарантиях своих сотрудников, а не опирался исключительно на авторские договоры. Эти вопросы следовало бы обсуждать, но в последнее время они почему-то оказались на обочине.
— Господин президент, вы, вероятно, и сами находите время смотреть LRT. Вы наверняка видели и ролики о защите свободы слова с призывами к протестам, и минуты молчания в эфире. Считаете ли вы оправданным использование эфира национального вещателя для таких целей?
— Это тонкий вопрос. На мой взгляд, это неоправданно. Тем более что это приобретает вполне конкретную коммерческую форму, и тогда возникает вопрос — действительно ли получено согласие общества, которое, по сути, и является тем налогоплательщиком, финансирующим содержание LRT, на выражение протеста именно в такой форме. Существуют и другие формы протеста, но эта связано с деньгами, и тогда естественно возникает вопрос — кто дал на это разрешение?
— Заседания рабочей группы по LRT проходят публично, мы можем наблюдать процесс. При этом видно, что власти не учитывают предложения включить в рабочую группу больше медийных организаций. Считаете ли вы этот процесс конструктивным?
— Если бы все стороны действительно хотели конструктивности, я думаю, её вполне можно было бы достичь. Но в данном случае я вижу, что протесты продолжаются, просто принимая другие формы: сначала жалобы на невключение, затем — включение и выход из группы с обвинениями, что всё было решено заранее… Это точно не выглядит конструктивно. На мой взгляд, рабочая группа всё же должна иметь определённые количественные пределы, потому что я прекрасно знаю множество примеров, когда слишком большие группы просто не способны ничего решить из-за своего размера. Во-вторых, из-за обилия мнений, для которых невозможно найти общий знаменатель. Поэтому определённый рабочий формат должен быть обеспечен. Я считаю, что люди, связанные с этой сферой, включены. Да, можно было бы включить и больше, но в какой-то момент нужно поставить точку.
— То есть вы называете неконструктивным поведение части журналистов, которые не участвуют в рабочей группе, хотя были приглашены, правильно понимаю?
— Давайте сначала посмотрим, как этой группе удастся работать, какими будут её заседания и их результаты. Пока рабочая группа ещё по сути не начала работать в полном объёме, а мы уже делаем выводы, что из этого либо что-то получится, либо ничего не выйдет. Я думаю, в любом случае будут представлены предложения, (…) которые затем рассмотрит Сейм, и Сейм имеет на это право.
— Возвращаясь к вашим рейтингам: вы говорили, что, по вашему мнению, их падение связано с вашим активным участием во внутренней политике. Некоторые считают, что это связано с тем, что вы выбрали ассоциироваться если не с правящим большинством, то с социал-демократами. А история оценок президентских рейтингов показывает, что когда президенты активно участвуют в деятельности правящего большинства, их рейтинги падают. Не напоминаете ли вы себе об этом замечании?
— Это действительно хороший вопрос. Я никогда не демонстрировал какого-то особого благоволения к основной партии правящей коалиции. Я признаю, что это одна из крупнейших партий Литвы, которой суждено, независимо от политического цикла, играть важную роль в обществе — будь то в оппозиции или во власти. Но давайте понимать и то, что мы живём в таких обстоятельствах, когда президент, открыто стремящийся к конфронтации или к углублению разногласий с правящей коалицией… действительно ли сейчас то время, когда мы можем себе это позволить?
— Чем нынешнее время отличается от периода предыдущего созыва Сейма?
— Видите ли, геополитическая ситуация настолько мрачна и трудно прогнозируема, что игнорировать этот фактор невозможно. Я вижу свою миссию в том, чтобы за оставшиеся годы каденции сделать Литву настолько сильной и обеспеченной союзниками и друзьями в сфере безопасности, чтобы ни у кого не возникло соблазна на неё напасть. Если мне удастся этого добиться, я буду считать, что выполнил свою основную миссию.
— Важно ли для вас вернуть доверие общества и если да, то как вы собираетесь это делать?
— Я обязательно сделаю выводы, кое-что буду делать иначе, но повторю ещё раз — президент не должен думать о рейтингах день и ночь и «намазывать их на хлеб». Президент должен прежде всего думать о том, что он обязан сделать (для безопасности Литвы — BNS). Наша страна настолько прекрасна, что ей нужна лишь безопасность — всё остальное она умеет и сможет достичь сама. В талантах наших людей я не сомневаюсь, они доказали это за 35 лет независимости, но сегодня угрозы нашей безопасности — поверьте, я очень активно участвую во внешней политике — действительно чрезвычайно серьёзны.
— Мы, безусловно, поговорим о внешней политике, но давайте коротко закроем тему рейтингов. Обычно президентам тяжело, когда их рейтинги низкие, поскольку у них конституционно не так много возможностей участвовать во внутренней политике, особенно после формирования правительства. Высокое общественное доверие чаще всего и формирует авторитет президента и усиливает его переговорные позиции в диалоге с партиями, коалициями и правительствами. Не чувствуете ли вы, что сегодня как авторитет вы слабее, чем год назад?
— Нет, не чувствую. Мы очень активно работаем совместно с правительством. Но, чтобы закрыть эту тему, повторю: проблему я понимаю, и ваше политологическое замечание верно. Выводы я сделаю.
— Насколько для вас важно, чтобы Сейм отменил выводы комиссии по делу информатора Департамента государственной безопасности (ДГБ)?
— Я считаю, что это важно. Как бы там ни было, вся эта комиссия, книга… совпало или не совпало, но они появились именно накануне президентских выборов. Это была, я бы сказал, очень односторонняя кампания, направленная на то, чтобы вызвать сомнения в личности президента и, возможно, повлиять на результаты выборов. Этого сделать не удалось. Со временем вскрылись и конституционные проблемы всей этой истории. Поэтому, сказав «А», когда было признано, что сама комиссия была создана неконституционно, нужно сказать и «Б» — что выводы были притянутыми, основанными на публицистическом журналистском материале, не подтверждённом фактами. Работу нужно довести до конца, и для меня это важно.
— США отменили санкции против белорусских удобрений, и некоторые считают, что это лишь вопрос времени, когда американцы обратятся к нам с просьбой открыть транзит через Клайпедский порт. Будете ли вы чувствовать себя достаточно уверенно, обсуждая эту тему, учитывая, что часть ваших оппонентов связывает вас с бизнесом белорусских удобрений?
— Это полная ерунда. Вопрос белорусских удобрений вызывает, скорее, грустную улыбку, потому что я был, пожалуй, одним из самых последовательных сторонников санкций против них — во всех форматах, и в Европейском совете, и в других. Поэтому слушать эти нападки для меня действительно болезненно. Сейчас я как раз обсуждаю этот вопрос с лидерами соседних стран — с премьер-министром Польши, с премьер-министром Латвии. Вчера мы говорили об этом и с канцлером Германии господином Фридрихом Мерцем. Я спросил его мнение о том, как события могут развиваться дальше. В любом случае позиция Литвы остаётся очень жёсткой.
— Что сказал по этому поводу господин Мерц?
— Он понимает нашу позицию, понимает целесообразность санкций против Беларуси и всегда их поддерживал, хотя многие из них были введены ещё раньше. Но я надеюсь, что в ходе этих разговоров удастся сформировать очень сильную и чёткую коалицию, которая скажет однозначное «нет» экспорту белорусских удобрений через наши порты.
— Часть политиков и общественных деятелей предлагает взглянуть на этот вопрос более оригинально. Если всё же возникнет серьёзное давление и, чтобы не портить отношения с партнёрами, транзит пришлось бы открыть, может быть, в обмен на большее присутствие американских военных в Литве или при условии, что прибыль компаний от транзита напрямую направлялась бы в оборонный бюджет?
— Знаете, для меня ценностная политика — это не пустое понятие и не пустые слова. Делать то, о чём вы говорите, то есть торговать ценностями, для меня совершенно неприемлемо. Поэтому любые рассуждения о том, что мы могли бы что-то продать в обмен на более гибкую позицию по белорусским удобрениям, в принципе недопустимы. И это, кстати, политика Европейского союза, поскольку это не санкционный режим Литвы, установленный в отношении Беларуси (…).
— «Коалиция желающих» договорилась о направлении военных в Украину для поддержания мира после его достижения. Главный вопрос — когда это произойдёт и на каких условиях. А на какие ещё ключевые вопросы коалиция пока не имеет ответов в контексте гарантий безопасности?
— Прежде всего пакет мер очень расплывчат, и это лишь первые дискуссии. Ранее в рамках «Коалиции желающих» мы довольно мало говорили о восстановлении экономики Украины, о совместных бизнес- и экономических проектах. Основной акцент делался на том, как обеспечить мир в зоне соприкосновения, если он будет достигнут. И сегодня, к сожалению, остаётся одна неизвестная — реакция России. Я говорил об этом и в Париже: вопросы у меня вызывает не наше взаимное согласие — США, ЕС и Украины, — здесь проблем нет, мы видим ситуацию схожим образом. Но мирный договор будет заключаться не между США, Европой и Украиной, а между Украиной и Россией. Именно поэтому реакция России так важна.
Позиция американцев такова: они констатируют приближение к мирному соглашению, но я остаюсь осторожным, потому что мы уже не раз говорили о приближении, после чего вновь происходил откат. Поэтому сегодня говорить о мире и о том, что он может наступить в ближайшие недели, преждевременно. Усилия прилагаются, но если в течение определённого времени удастся достичь мирного соглашения, тогда деятельность «Коалиции желающих» перейдёт из теоретической плоскости в практическую. Здесь мы уже сделали серьёзный шаг вперёд, поскольку в Париже были представлены диаграммы, обобщающие вклад отдельных стран. Важно понимать, что поддержание мира должно обеспечиваться во всех доменах — на море, на суше и в воздухе. И участие разных стран, надо признать, далеко не одинаково: одни готовы дать больше, другие — меньше. Литва, с учётом своего размера и возможностей, вносит весьма ощутимый вклад.
— Если вклад стран уже обобщён, можете ли вы конкретизировать вклад Литвы? По последним данным, речь шла о нескольких сотнях военных на суше и на море.
— Прежде всего хочу подчеркнуть: эти военные направляются не воевать, а поддерживать мир. Да, пока я не могу назвать точные цифры, но Литва относится к тем государствам, которые готовы внести свой вклад. Мы готовы участвовать и морскими возможностями. Сейчас не хотел бы слишком конкретизировать, но да — готовы.
— То есть это не только штабные офицеры, а, например, корабль?
— Это корабль, но повторю ещё раз: сейчас слишком рано всё это конкретизировать, поскольку и на этом заседании «Коалиции желающих» детали по конкретным средствам ещё не обсуждались. Они появятся позже, потому что сейчас работа предстоит начальникам штабов, которые продолжат обсуждения. Кроме того, мы готовы участвовать и так называемыми усилителями, или enablers.
— Вы имеете в виду на суше?
— Прежде всего я говорю о сухопутных силах и противовоздушной обороне.
— А в сфере ПВО — речь идёт даже о направлении систем?
— Но не систем Patriot, поскольку у нас их нет.
— NASAMS?
— Пока слишком рано говорить.
— Понятно. Тогда по суше — можете уточнить, насколько возможно? Речь идёт о роте с определёнными усилениями или о другом подразделении?
— Пока разговор идёт именно в этом направлении, но ещё раз повторю: сегодня не будем чрезмерно конкретизировать, поскольку многое будет зависеть от предложений других стран и от того, как будут закрываться пробелы. Может оказаться, что чего-то потребуется больше, а чего-то — меньше, потому что другие государства будут готовы предоставить больший вклад.
— Вы уже упомянули, что недавно встречались с канцлером Германии. Не услышали ли вы от него предупреждений, что планы по размещению бригады в Литве могут измениться из-за необходимости направлять немецких военных и в Украину?
— Этот вопрос я услышал ещё накануне от журналистов, которые собрались перед моей встречей с руководителями группы CSU и депутатами парламента. Я выразил полное доверие к нашему ключевому союзнику — одному из ключевых — Германии. Надёжность этой страны, которую я хорошо знаю, у меня не вызывает сомнений, как и её возможности. Я задал канцлеру аналогичный вопрос, и его ответ был… мы говорили по-английски, поэтому отвечу по-английски: “definitely not” («определённо нет»).
— Отлично. Но почему вы говорили по-английски? Вы ведь знаете немецкий.
— Иногда такие, скажем, геополитические разговоры мне уже сложно выражать на немецком. Нужно больше практиковаться (улыбается).
