Этот «самый маленький цирк в Европе» действительно не сразу заметишь – расположился он в Вильнюсе, у Белого моста, на берегу Нерис, под деревом. «Клоуны любят маленького человека. Здесь, в Вильнюсе, первые, кто с нами заговаривают, это бездомные и уборщицы», - смеются чешка Ленка Фолетти Махонинова и швейцарец Альберто Фолетти, артисты странствующего цирка из швейцарского кантона Тичино, расположенного в предгории Альп.
Цирк Giroldòn действительно самый что ни есть маленький, ведь он состоит из всего двух артистов, а еще - их страсти к актерству, пантомиме, подлинной в своем трагизме и комизме жизни и людям. Вместе эта пара уже много лет путешествует по Европе – без рекламы, без громких афиш, без привычного для всех комфорта и атрибутов «звездности». Зато они замечают цветы, лица людей и витающий в воздухе дух свободы.
«Я очень радуюсь всему в Вильнюсе, потому что чувствуется, что вы свободные. (…) У нас уже все заправлено в систему, в закон, а здесь чувствуется свобода – молодое государство, молодое и радостное», - говорит Ленка.
Критики называют этот цирк "камерным" и даже "рукотворным". Камерным - из-за изящества замыслов и манеры исполнения. Рукотоворным - потому что и сценарии, и режиссура, и хореография номеров создаются артистами самостоятельно.
«Мы говорим о жизни, но не занимаемся морализаторством. Наш герой – Дурак, последний из деревни», - говорит артистка из Чехии.
В Вильнюс актеры приехали на автомобиле, в нем же и живут. И ежедневно в 18 час. дают преставления.
- Ленка, сразу, конечно, хочется спросить о вашем странствующем цирке, ведь это уже такая, в общем-то, почти забытая история. Расскажите, как вам пришла сама идея отправиться в путь?
- Альберто учился в швейцарской школе пантомимы у одного очень хорошего клоуна по имени Димитрий. А я училась в Праге в Академии классического актерского искусства. Я была актрисой. Но у меня, можно сказать, было два дара - трагический и комический. Моими кумирами были великие комики Чарли Чаплин, Бастер Китон, Жак Тати.
Мы встретились с Альберто и сначала работали в театре. Но в Чехии в 90-е начался бардак, и мы решили, что пора выходить на улицы. Так что наш цирк – это не обычный цирк с животными и так далее. Наш взгляд на жизнь трагикомический.
- Вы не хотели оставаться в театре, потому что там не воспринимали ваши идеи?
- Знаете, как говорил итальянский комик Тото, если ты ищешь жизнь, то найдешь форму, а если ты ищешь форму, то найдешь смерть. А мы искали жизнь, в то время как в театре было много снобизма, и его со временем становилось все больше и больше, а нам это нравилось все меньше и меньше.
И, кроме того, клоуны любят маленького человека. Здесь, в Вильнюсе, первые, кто с нами заговаривают, это бездомные и уборщицы. Они здороваются, задают вопросы, это другой мир. Но большинство людей нас не видят… Это не критика, просто так есть. А нам не нравилось жить в мире снобизма. Мне неинтересно быть звездой. Мне интересно жить и проявлять себя в своей профессии.
И мы едем куда-то и не знаем никого, и никто про нас не знает. И, конечно, что нам очень поможет, если вы напишете, что мы тут. Но это единственное, что нам надо.
- Если вернуться к вашим 90-м, когда вы решили выйти на улицу, то, расскажите, как это произошло? Как вас встретила улица?
- Мы поехали в Италию, три месяца мы там учились. Сделали одно представление для улицы. Это было замечательно.
- Ведь в Италии большая традиция уличного искусства, так называемого площадного театра.
- Да, там родилась Комедия дель арте. И там было хорошо, там тогда еще были люди, понимающие искусство. Можно вспомнить фильм Федерико Феллини «Дорога». Но сейчас там страшно, это телевидение, катастрофы, а мы на улице ходим с шляпой...
Но, конечно, еще и сегодня есть люди подлинные, естественные люди, которые способны чувствовать, но есть также и те, которые ничего этого уже не хотят.
А тогда еще не было Интернета и смартфонов, мы работали с шести до двенадцати, и можно было хорошо жить.
Шло время, и потом мы подумали, что нам нужно постоянное место для выступлений и построили с нашими друзьями шатер и потихоньку начали выступать в шатре. А потом появился и зимний шатёр - юрта, с печкой. Потому что мы также и зимой выступаем.
Кстати, публика, когда мы выступаем в юрте, нас больше уважает, чем в шатре. (смеется) Но мы просто хотим быть настоящими. Я уверена, что есть очень хорошие актеры, настоящие, но им надо приспособить свою жизнь к тому, чего общество хочет. А мы пробуем жить так, как мы хотим.
И есть люди, которые этого не понимают и не принимают, они слишком погрязли в консумеризме. Особенно молодые люди часто приходят, и говорят, что так жить невозможно. Но другие, наоборот, говорят можно так жить - можно и нужно.
- Но если вспомнить «Дорогу» Феллини, то она наглядно показывает, какой непростой быт у этих людей, что этот образ жизни требует от актера, циркача, большого самопожертвования, и в конце ведь вся эта история для главной героини заканчивается плачевно. Было бы интересно узнать, как вы путешествуете, где ночуете, как живете?
- Мы живем в машине, возим с собой базилик. Сейчас вот купили землянику, потому что у нас в Тичино нет земляники. Готовим в машине, умываемся, где только возможно.
Например, у нас есть такой черный мешок, который нагревается на солнце и так у нас появляется импровизированный душ. Это если тепло, а если холодно, то мы, конечно, ищем воду.
Если говорить о нашей жизни, то даже когда мы не выступаем, мы автоматически присматриваемся к окружающему пространству – тут вода, там туалет (смеется).
Например, сейчас мы были в городе Висагинас, то там было удобно - озеро и души, которыми нам разрешали пользоваться. Стираем мы также в душе, а вообще - где угодно.
С одной стороны, это тяжелая жизнь, но с другой, надо быть в тонусе, надо жить. Конечно, дома у нас есть вода, туалет, а здесь всего этого нет. И мы очень благодарны всем уборщицам, которые чистят туалеты. Просто жизнь такая. Люди и раньше жили без больших средств – у нас всего мало, но у нас все есть.
- Вы ведь путешествуете более 30 лет - какие открытия вы для себя сделали за эти годы? Что стало открытием, а что - разочарованием?
- Для меня стало разочарованием, что появились страны, в которые мы больше не можем вернуться. Например, в Чехии стало тяжело работать. Слишком много всего, слишком, в том числе искусства. Все стало продуктом, все продается, актер должен себя продавать, а мы этого не хотим.
Мы не хотим продавать себя. И это сложно, потому что к нам приходят люди, они ожидают увидеть какой-то традиционный цирк, но, видя нас, они понимают, что мы другие. Они, может, ожидают цирковых собачек, мороженного, а тут все не то. Но мы рисковые и мы рискуем.
- Вы сказали, что в Чехии стало сложно выступать, а как насчет других стран? Вы ведь из Швейцарии, которая как раз является символом благополучия…
- Я вам так скажу, что 15 лет мы путешествовали по России, и тогда там было хорошо. Люди, например, в Сибири понимали, чувствовали нас. Возможно, они были закрытые, очень закрытые, но мы со временем поняли, что они на самом деле не закрытые, а только боятся выражать эмоции. Ведь перед представлением мы говорим, что тут не надо бояться, что у нас можно выражать эмоции.
И нам казалось, что они чувствительные люди, добрые, простые - простые, в смысле великой простоты. Это не про образование, у них было что-то внутри. Но я сейчас уже боюсь говорить об этом, потому что вижу, как много людей там поддерживают Путина. И я уже просто не знаю, что сказать.
- Вы правы, а с другой стороны, может быть, многие и сейчас как раз боятся - боятся выражать свое мнение, как и свои чувства. И за столько лет этот страх уже распространился на все сферы жизни.
- Да, вполне возможно. А вот в Швейцарии на наши представления приходит все больше людей. Там становится легче, потому что там уже люди поняли, что в их жизни уже слишком много достатка, и им уже хочется каких-то очень простых вещей. И мы также поняли за эти 33 года, что в каждом городе, в каждой стране всегда будет кто-то, кто нас найдет.
- И в Висагинасе такие были?
- Даже в Висагинасе, где так много пророссийских людей, даже там были люди, которые поняли нас. Они очень добрые. Были люди, которые говорили: «Спасибо, что вы приехали», но были также те, кто кричал нам: «Идите нах…».
- Казалось бы, откуда такая агрессия? Ведь это такая невинная вещь – театр, цирк.
- Потому что не привыкли! Они кричали нам – возвращайтесь к себе, домой. Был там и моряк, грустный такой, который любил море, но сейчас уже давно живет без него. И ему все хотелось поговорить. Мне он напомнил Соленого из «Трех сестер» - что бы он ни говорил, все ему плохо.
Потом мы разговорились там с уборщицей, у которой головной убор, как у нашего «дурака» в спектакле. Так она жаловалась, что люди думают о ней, как о низшей категории, что все в жизни поделены на высшие и низшие категории. Подходили к нам и продавщицы цветов, которые изо дня в день работают, лишь бы что-то заработать…
- Мне кажется, что вы словно лакмусовая бумажка - приезжаете в город и нажимаете на больное, вскрываете раны, высвечивается истинные эмоции людей...
- Люди образованные, чувствительные, как вы, понимают все сразу. Сейчас в мире этого почти уже нет. Когда люди приходят, садятся в нашем шатре, мы их видим насквозь. Они думают, что мы играем и ничего не видим, но мы их видим. Мы видим их нутро, и мы сразу видим, кто нас на дух не переносит.
Например, в Чехии однажды пришла женщина, учительница - она очень любила наши представления, и привела своего мужа, адвоката. Так вот он не хотел нас видеть. Он сидел насупившись, и весь его вид говорил – что нет, нет и еще раз нет.
И это тяжело, потому что такие люди против нашего существования. В традиционных театрах актеры тоже это чувствуют, но тут с публикой нас разделяют всего два метра. Но, с другой стороны, мы принимаем мир таким, какой он есть.
Например, да, мы были в Висагинасе, сели за стол, а стол на траве, и под столом оказался розовый цветок, можно сказать совсем под нашими ногами. Красота какая! А мне люди говорят, а вы не хотели быть звездой в театре? Какой звездой? Что это есть по сравнению с красотой этого цветка?
- Что вы хотите донести своими представлениями? И к какому зрителю вы их адресуете?
- Мы говорим о жизни, но не занимаемся морализаторством. Наш герой – Дурак, последний из деревни. Нашим символом является Жак Тaти, мужчина на старинном велосипеде, который снял первый свой фильм под названием «Праздничный день». И мы очень его любим, он невероятный человек. Мы также любим кино Робера Брессона, но его фильмы очень грустные. И в битве этих титанов для нас победил Жак Тати. Он радуется жизни, даже когда ему тяжело. И такой наш Дурак.
Что касается зрителей, то в Украине, например, приходили зрители в возрасте с 16 до 20 лет. Но мы там были 15 лет назад.
В Москве у нас была наша публика. Приходили люди образованные, которые нас любили. Им нравилась, как мы живем.
Но были мы также, например, в городе Кунгур, на Урале. Случайно туда приехали и остановились у художественной школы. Художники увидели нашу афишу и пришли. Но давать им представление было ужасно, было невероятно тяжело. У них были такие каменные лица, что ужас. После представления я вышла из театра, и, хотя мы, актеры, так не должны делать, но я уже не сдержалась и сказала им: «Простите, но для вас давать представление было невыносимо. Это было страшно».
Они зашли внутрь, сели все на лавочку и расплакались и говорили нам, что не умеют выражать эмоции, боятся. А потом мы узнали, что там, в этом регионе, в 30-х годах расстреляли много людей. И в них до сих пор осталась эта боль…
А в Висагинасе были дети, но очень шумные. Родители слишком серьёзные, а дети слишком шумные. Вот так.
Но, как говорил мой папа, талантливый актер должен выдержать эту жизнь. Иногда мы тоже ощущаем одиночество, особенно когда возвращаемся из своего турне. Есть такая история о человеке, который идет к врачу и говорит – мне очень грустно, больше не могу. Врач его осмотрел, но ничего не нашел. И советует – сходите в театр, посмотрите на замечательного комика, он вас рассмешит. А больной отвечает: Этот комик – это я. (смеется) Но мы радостные люди, потому что иначе невозможно жить.
Однажды мы давали представление в Дрездене, это постсоциалистическая Германия, и мы там просто бились как об стенку. Альберто даже ушел потом с представления, я осталась со зрителями одна. Потому что было очень тяжело. Мы не смогли выдержать это напряжение. Но на следующий день эти люди подошли к нам во время прогулки и сказали, что это было прекрасное представление.
- Но не правильно ли было бы несколько абстрагироваться и не принимать реакцию зрителей так близко к сердцу? Ведь у каждого своя жизнь, свои обстоятельства…
- Стать толстокожими? Нет-нет, мы против толстокожих, мы хотим быть открытыми, мы хотим чувствовать! У некоторых наших коллег уже нет сил чувствовать, они сделали это – отрастили кожу гиппопотама. Поэтому я страдаю и терплю, иначе нельзя, потому что иначе мы утратим самое главное.
Почти все люди немного похожи друг на друга, на них словно печать долга, они почти всем и всегда должны. А я не могу так жить. Я хочу жить так, как я живу, и мне легко, для меня это свобода.
- Но тогда что или кто питает ваше искусство? Как много у вас друзей – на родине, в Чехии или Швейцарии?
- Немного. Но если вы зайдете на наш сайт, то увидите письма, которые написаны простыми людьми. Но эти письма настолько невероятные, что это нас поддерживает. Одна девушка сравнила нас с первым снегом, которого долго ждешь…
- На каждом представлении есть такие люди?
- Почти. Но это не мало! Когда мы возвращаемся после длинного турне, единственное чего мы хотим, это тишина. Не только артисты, но и все путешественники, странники, они немного другие. В некотором смысле одинокие. Это цена, которую мы платим.
- А какие у вас ощущения от Вильнюса?
- Мы очень обрадовались, когда наш знакомый в Вильнюсе сказал, что здесь, у Белого моста, мы можем находиться совершенно бесплатно. Это просто чудо. Нигде такого не было – ни в Париже, ни в Москве.
Я очень радуюсь всему в Вильнюсе, потому что чувствуется, что вы свободные. Я это вижу, какие у вас красивее храмы, они все обновлены, и разница очень чувствуется, особенно, например, по сравнению с Россией.
И думаю, почему Путин убивает украинцев, не оставит их в покое, потому что тут, в Литве, видно, как можно жить. Даже для меня это немножко слишком - слишком много товаров в магазинах.
Но не это важно, здесь люди счастливые - литовцы проживают свою жизнь. Для меня, чешки, это очень важно. Ведь у нас не было так страшно, как у вас, вас оккупировали. Но сейчас мы чувствуем – тут свобода.
Нам кажется, что здесь даже свободнее, чем в Швейцарии. У нас уже все заправлено в систему, в закон, а здесь чувствуется свобода – молодое государство, молодое и радостное.
