Как работать журналисту в стране, на которую напала его страна? Судя по рассказу российского журналиста Юрия Белята, который на данный момент базируется в Вильнюсе, открытость и понимание обстоятельств помогали ему избежать серьезных неприятностей при общении с полицией, СБУ и теробороной, а с ними он провел немало неспокойных часов в первые дни войны. «С людьми, в дома которых прилетают снаряды твоей страны, и у которых есть оружие, договориться довольно сложно, и не хотелось даже пробовать. Но все-таки удалось немного поработать», — признается российский журналист.
В истории некоторых российских медиакомпаний-релокантов открылись и вильнюсские страницы. Так Юрий Белят, ранее фотожурналист МБХ Медиа, а еще ранее фоторедактор телеканала Дождь и RTVi, вместе с коллегами вынужденно перебрался из Москвы в Вильнюс еще в сентябре. Обустроившись, они начали готовить медиа-площадку для продолжения журналистской деятельности уже отсюда.
Теперь Юрий на бело-сине-белом фоне, в цветах альтернативного флага России, ведет утренние эфиры на Ютюб канале Ходорковский LIVE. Российское сетевое издание МБХ Медиа, основанное в декабре 2017-го года Михаилом Ходорковским, было решено закрыть 5 августа 2021 года в связи с высокими личными рисками для журналистов после блокировки их сайта Роскомнадзором за связь с «нежелательными» организациями.
«Сейчас «Полигон» про войну. Как и все вокруг, очевидно, — рассказывает российский журналист. — Аудитория очень разная. Костяк этой аудитории составляют те, кто читал, смотрел и слушал МБХ Медиа. У нас был и сайт, и Ютюб-канал и подкасты. Плюс у нас еще было несколько довольно громких внутрироссийских расследований про недвижимость Валентины Матвиенко и про одну их новых яхт Владимира Путина, что, конечно, к нам привлекло уже независимую аудиторию с других площадок».
А 24 февраля Юрий Белят проснулся в Киеве примерно в 6 утра от звонка жены из Вильнюса, которая сообщила ему, что началась война. В Киев Юрий прибыл еще накануне вечером, куда уже в последние недели февраля начали стекаться журналисты со всего мира: «Я не знал, что начнется такая война, естестественно, но после признания так называемых ЛДН, мы в редакции ждали, что конфликт на востоке, который был в подтаивающей фазе, разморозится окончательно и начнется полномасштабный конфликт на востоке Украины, как он был в 2014 году — с котлами, окружениями и прочим. Конечно, мы не ожидали полномасштабного вторжения России со всех сторон».
Однако журналист не смог получить аккредитацию, потому что на следующий день всем ответственным институциям уже было не до него. А на руках у него — российский паспорт, бейджик «Пресса», выданный уже в Литве, и устная договоренность с советником главы офиса президента Украины Михаилом Подоляком о работе в Киеве. По этому поводу Юрий пошутил: «на словах ты Лев Толстой, а на деле?». Работать не только с российским паспортом, но и с ярко выраженным московским акцентом в первые две недели войны, по его словам, оказалось практически невозможно.
Бдительные Киев и Львов
Юрий рассказывал, что в первый день войны и дым из трубы ТЭЦ не местному мог показаться последствием ракетного удара, но потом уже перестаешь реагировать и каждый раз кричать: «волки!». Но на один дым Юрий все-таки пошел: «Я решил, что надо идти проверять». И тот привел его к острову Рыбальский на Днепре, где находится военная часть. Черный густой дым шел от костра из покрышек, в котором в первый день войны сжигали документы разведки. Юрий встал на мосту и начал снимать. Тут состоялась его первая встреча с полицией и СБУ. Доказать, что он не диверсант удалось, но кадры пришлось стереть. Далее последовали похожие встречи и в Киеве, а через несколько дней и во Львове: ваши документы! Лицом к стене! Руки за голову! Однажды Юрию, по его словам, пришлось сидеть на корточках с руками за спиной.
«В первые дни в Киеве был очень серьезный дискурс про диверсионно-разведывательные группы россиян. И, конечно, все из-за этого они были в несколько параноидальном состоянии, и когда они видят человека с русским паспортом, который приехал накануне войны, и вот ваш вопрос «а вы знали, что будет война?» мне задавали с несколько другой интонацией. Там не шутили».
Юрий Белят, пытаясь найти себе применение, через несколько дней отправляется во Львов снимать беженцев: «Уже тогда было понятно, что это огромный кризис. И если не удается подобраться к войне, то надо снимать ее последствия — беженцев».
Однако учитывая сообщения других иностранных журналистов, не только российских, они также часто попадали под проверки в Украине в начале войны. Это не отрицает и сам Юрий, рассказывая, в частности, про ситуацию во Львове: «Есть такая большая группа в Сигнале «Ukraine Deployment» c международными журналистами, которые работают в Украине, и все, кто был в Львове, все говорили, что там все на взводе. Я не могу назвать цифру [сколько журналистов подвергались проверкам СБУ], но судя по сообщению из Львова, они [иностранные журналисты] тоже все время сталкивались с такими вещами. Но плюс это еще такие иностранные журналисты, которые так: я хочу здесь снимать, я буду здесь снимать».
А местные, по словам Белята, сразу подозревали, что это диверсионные группы: раз они снимают на фоне военкомата, значит, хотят потом передать его координаты русским. Юрий предполагает, что таких вызовов у СБУ было много, поэтому и приходилось очень долго ждать, пока они приедут на вызов.
В переполненном Львове Юрия подселили в комнату, в которой уже жила молодая пара: «Мои ровесники, лет по 25, — художники из Киева, которые сбежали от войны. Мы жили вместе, у нас был общий быт, мы вместе готовили еду. И я каждый день пытался сквозь проверки СБУ добраться до беженцев. Тебя же не тормозят на улице именно сотрудники СБУ, их вызывает полиция. А полицию вызывают местные жители. Такая цепочка. Приезжает полиция: о, русский паспорт, давай-ка подожди, у нас приказ на всех с русскими паспортами вызывать СБУ. Тебе же нечего скрывать? — Нет ничего, все хорошо. Потом 40 минут или даже час-два ожидания.
Один раз я ждал их три часа. Сначала ты их долго ждешь, после этого тебя долго проверяют. Каждая раз это полная проверка твоего телефона. Я понял, что главный элемент моей безопасности — это правда, что я ничего не скрываю, что у меня не подозрительно чистый, пустой телефон. И когда они спрашивают, почему ты подписан на Симонян? Почему на ОРТ? Отвечаю, что я журналист, я должен получать информацию из разных источников, к тому же я понимаю, как работает пропаганда, какие фейки они делают прямо сейчас, что они хотят, — это способ анализа ситуации. Ладно, хорошо, говорят, вопросов нет. Обычно проверка занимала 1,5-2 часа».
Сначала на улице сотрудники СБУ просматривали телефон Юрия, затем ехали домой проверять компьютер: переписку, чаты, социальные сети и историю поиска. Во время таких проверок Юрий неустанно повторял, что работал в оппозиционных медиа: «Мы публиковали расследования про Путина, нас закрыли, я работал на всех митингах, я получал дубинкой по спине и т. п.».
А между проверками Юрий продолжал ходить по городу и снимать приметы военного времени:
«Я уже перестал носить огромные камеры, которые привлекают внимание, потому что это сразу вопросы. Ходил с телефоном. И как только ты поднимаешь даже телефон, к тебе сразу подходит или неравнодушный местный житель, либо патруль полиции. Потом ты ждешь СБУ. Очень удобно, домой тебя все время подвозит СБУ, потому что компьютер дома и камеры дома, им же надо все проверить. И мне все время было стыдно перед ребятами беженцами, потому что они только начали приходить в себя после очень сложной эвакуации: они приехали в Киеве на вокзал, и в этот момент начался обстрел, началась давка и они убежали с вокзала, пропустили свой поезд. Стрессовая эвакуация. А тут в нашу с ними квартиру все время заходили СБУшники с пистолетами… СБУшники же не были уверены, шпион я или нет, куда я их вообще веду, может, в засаду какую-нибудь… Я думаю, раза три-четыре мы беседовали у нас дома. Потом я понял, что я не хочу подставлять ребят, поэтому я стал брать рюкзак с компьютером, чтобы они могли сразу меня проверить на месте. Потому и снимал я в основном соседей, тех ребят, с которыми жил».
В итоге было принято решение прервать командировку и вернуться в Вильнюс. Юрий, однако, выпросив у редакции еще два дня на то, чтобы поработать в Польше, в центре регистрации беженцев в Краковце.
«Работать в Украине было очень сложно, в Польше хорошо. В Польше удалось и поснимать и поговорить. Это, конечно, женщины и дети, старики. Они очень растерянные, особенно старики. Очень было видно, насколько им тяжелее. [...] Когда я приезжал туда днем, там была дикая суета. Автобусы от границы привозят все новых и новых людей. Все регистрируются: кому нужна первая помощь, идут за первой помощью, кто хочет есть — идут есть. Все рассасываются. Единственные, кто, сидят там как константа, это бабушки. Они немного в шоке, они стесняются и боятся. Они не знают других языков. Они не умеют пользоваться интернетом, они не могут найти, куда им ехать. Они как бы выехали в безопасность, а что в этой безопасности делать, где в этой безопасности жить, непонятно. Вообще сложно идти на радикальные перемены в жизни, когда тебе за 60 или 70, когда у тебя совершенно другой мир. Если бы это было беженство в Беларусь, будь она нормальной Беларусью, а не лукашенковской, то, мне кажется, им было бы намного проще: тот же язык (имеется в виду, что там понимают по-русски — ред.), те же дома, та же культура».
Проезжая мимо войны
Если не включать запись разговора, а сначала вспомнить наиболее яркие детали рассказа Юрия, то ими станет усеянное трупами животных шоссе — ежики, белки и бездомные собаки, которые в панике кидались через дорогу, пугаясь взрывов в аэропорту Гостомеля, и погибали под колесами автомобилей: «там уже никто не тормозил, все мчались как можно быстрее из города». А также брошенные на обочине автомобили, разбитые о бетонные блоки:
«Мы ехали по этой абсолютно пустой одесской трассе вдоль аэропорта Васильков. Было ощущение зомби-апокалипсиса. С одной стороны, это были самые быстрые три километра в моей жизни — мы «газ в пол» и понеслись, а, с другой стороны, самые долгие. Там трасса и аэропорт прилегают к друг другу, ты едешь и видишь дымящееся что-то. Вокруг выжженная земля. Никого и ничего. Просто пусто и бетонные блоки, которые стоят посреди трассы, чтобы замедлить движение. И брошенные машины, на которых ночью, по-видимому, пытались уехать из Киева, но бились об эти блоки. Машины приходили в негодность, потому что ехали быстро и случались довольно серьезные аварии. Людей либо скорая забирала обратно в город, либо кто-то подсаживал к себе и они ехали в сторону Одессы: куда угодно, лишь бы из Киева. А машины кидали, потому что уже не на ходу. Их просто оттаскивали на обочины. У кого-то кончался бензин».
Бегство жителей из Киева в первые дни войны Юрий сравнил с обычной пробкой на дачу в майские праздники:
«Словно ты впервые поехал на дачу и тебе нужно взять с собой матрас, диван и еще что-нибудь. Матрасы и диваны никто, конечно, не вез, но кульки какие-то, мешки. Единственное напоминание о том, что время-то не очень мирное, — машины с детьми, потому что на них крупно со всех сторон была обязательная пометка «Дети».
Но Юрия Белята в пробке опять же замечали по другой причине:
«В Киеве мы наклеили на машину надпись «ТВ», и я уверен, что если бы этого всего не было, внимания я бы привлекал меньше. На каждом блокпосту обязательно находился один любопытный. Блокпосты — это всегда добровольцы, это непрофессиональные военные, это не армия, а обычные люди, патриоты, которые пошли защищать свою страну. Я, честно говоря, немного нервничал из-за того, потому что профессиональному военному ты можешь что-то объяснить, это человек с каким-то понятием дисциплины, выдержки, понимания, нужно наставлять ствол в данный конкретный момент или нет. Но патриотически настроенный человек (я к ним очень хорошо отношусь, это важно подчеркнуть) еще вчера не держал в руках оружие, а сейчас он с автоматом видит человека с русским паспортом: вот тут шансов что-то объяснить может быть сильно меньше. Все хорошо в итоге, но это каждый раз было нервно».
В пробке было решено не стоять, завидев в небе, прямо над ними, дуэль украинского и российского истребителей. Не дожидаясь развязки, на первой же развилке они с водителем-фиксером свернули в перпендикулярном направлении, на дорогу, которая шла параллельно Киеву, а не из него, потому никому особенно она не была интересна.
«Мы поехали по этой дороге, выскочили на одесскую трассу в районе аэропорта Василькова. Аэропорт Васильков — это такой второй Гостомель. И буквально за два часа до того, как мы выехали, в аэропорту Василькова были бои, и мы думали рисковать не рисковать. Говорили, что бои закончились, но кто его знает. Но потом подумали, что ехать лучше, чем стоять, в любом случае и безопаснее. И другая проблема, до Львова путь неблизкий, а бензин заканчивается в принципе, но пока стоишь в пробке, заправиться точно негде. А холодно, и ты не можешь выключить двигатель», — вспоминает Белят.
Особенно врезались в память образы бойцов теробороны в тренингах, занимавших позиции по обеим сторонам дороги, в ожидании российских танков:
«В Киеве в один из первых дней под Гостомелем, шли ребята тероборонщики. Ты уже привык к людям с оружием, это в принципе уже не вызывает у тебя никакого культурного шока — такие реалии. И там идут ребята в бронежилетах и касках, но при этом в спортивных штанах и кроссовках. В обычных пуховых куртках под бронежилетами. А в руках у них не автоматы, те висят у них за спинами, а джавелины. И это выглядит вообще сюрреалистично. Тогда это был момент, когда российские войска прорывались к Киеву. И тероборонщики ложились в овраги с двух сторон шоссе с этими джавелинами на изготовку. Это обычные такие пацаны с окраин — в спортивках. Шлемы носят как шапки, беспечно на макушке, курят, ржут, сплевывают. Пацаны с окраины, только в руках у них джавелины. И ты понимаешь, что через несколько часов скорее всего их пустят в ход».
Зонированный доступ на место боевых действий человеку, удаленному от войны, может даже напомнить порядок прохождения в аэропорту или на решающий футбольный матч:
«Мы съездили в Гостомель, там удалось немного поработать, насколько пускали, потому что украинская армия в этом плане действовала супер четко: как только где-то был условный прорыв или намек на прорыв, любой риск, перекрывалось все, и гражданские машины не пускали. Сколько бы пресс-карт у тебя не было. Либо у тебя должна быть официальная бумажка, либо ты, извини, никуда не попадаешь. Других журналистов до какого-то следующего кордона пропускали. Там же несколько было поясов безопасности: внешний контур для гражданских, следующий — условно для журналистов и гражданских медиков, еще дальше — для военных медиков, и потом уже собственно сама война».
