Новости

2015.04.02 15:32

Зомби

Из отечественных классиков давят сало, чтобы смазать им буксующий «Русский мир»

По-моему, пора запретить Владимиру Сорокину писать романы. Беда в том, что стоит ему сочинить очередную гротескную антиутопию, как она осуществляется и все его страшные сны становятся явью. Причем даже быстрее, чем прикидывал автор. История бежит наперегонки с вымыслом, досрочно выполняя пятилетки. И вот уже «День опричника» читается как репортаж с места действия, а «Сахарный Кремль» — как урок на завтра.

Но, увидав на днях публикацию российского корреспондента «Нью-Йорк таймс», я вспомнил другой, самый, пожалуй, причудливый опус Сорокина. В этом материале рассказывается о том, как американский журналист познакомился с праправнуком Льва Николаевича Владимиром Толстым. Толстой с большим успехом руководил домом-музеем «Ясная поляна», а теперь стал советником Путина по культурным вопросам. Я даже видел этого жизнерадостного, приветливого и румяного человека в Нью-Йорке во время встречи с нами, эмигрантами, которые тогда именовались соотечественниками за рубежом, а не «пятой колонной». Теперь акценты сместились. И не успела начаться беседа, как Толстой заверил заокеанского собеседника, что его предок, офицер, защищавший в Крымской войне Севастополь, несомненно бы горячо одобрил «присоединение» (так он мягко выразился) Крыма к России.

Вот тут-то мне и пришел на память роман Сорокина «Голубое сало». Как помнят его горячие поклонники и уж тем более — разгневанные критики, «голубое сало» — это загадочная квинтэссенция литературного процесса. Ее получают из тел писателей-клонов, которых зловещие генетики в погонах специально для этой цели выращивают в особом питомнике. Таким образом, в сорокинском кошмаре русская литература оказывается последним полезным ископаемым развалившейся империи. Важно заметить, что придуманные писателем инвалиды российской словесности не играют никакой роли в сюжете. Они — отход производства. Сорокин своим романом говорит: то, что двести лет казалось нам целью — великая русская литература, на самом деле — лишь средство, только непонятно чего.

Теперь понятно: из классиков давят сало, чтобы смазать им буксующий «Русский мир». Конечно, для этого — как, собственно, и писал Сорокин — их надо препарировать, превратив язвительного Лермонтова («Прощай, немытая Россия») в горячего патриота, вольнодумца Пушкина («Гаврилиада») — в православного пиита, а подвергнутого анафеме «толстовца» Толстого — в прямолинейного державника, защищающего, а не осуждающего, как в «Хаджи-Мурате», имперскую войну. Возрожденные таким образом классики напоминают самих себя не больше, чем зомби живых людей: сходство — отдаленное, ужас — бесспорный.

Мобилизация отечественной словесности — отчаянный шаг, принятый на фоне истощения интеллектуальных, как, впрочем, и других ресурсов. В первую холодную войну, когда Рейган называл СССР «империей зла», у журналистов в ходу было еще более хлесткое прозвище: «Верхняя Вольта с ракетами». Как тогда, так и сейчас мне этот эпитет кажется несправедливым: не только с ракетами, но ведь и со Львом Толстым. Каким бы зверским ни был режим, какой бы безумной ни была его политика, Россия сохраняет свой статус сверхдержавы в области культуры. Но если и эту козырную карту бросят на стол, то что останется на черный день?

— Голубое сало, — мрачно предсказывает Сорокин.