В России всё чаще фиксируются отключения мобильного интернета и ограничения доступа к популярным онлайн-сервисам — от YouTube до банковских приложений и мессенджеров. Как это работает и чем рискует цифровая среда страны, в интервью LRT.LT рассказывает российский эксперт по интернет-безопасности и глава «Общества защиты интернета» Михаил Климарёв.
— Что сейчас происходит с интернетом в России с технической точки зрения: как устроены ограничения и какие процессы мы наблюдаем?
— Во-первых, отключение мобильного интернета никак, вообще никак не связано с фильтрацией контента. Это два разных трека.
Они исходят от разных ведомств, происходят по-разному и работают по-разному. Речь идёт именно об отключении мобильного интернета — не всего интернета, а только на мобильных устройствах.
Начали это делать ещё в прошлом году, в мае. Тогда власти опасались атак дронов на парад 9 мая и, по сути, тестировали, как это работает.
После операции «Паутина» — это было 1 июня — уже в десятых числах начались массовые отключения мобильного интернета по всей России. Ещё раз подчеркну: это было в июне прошлого года. Просто многие обратили на это внимание позже — когда отключения дошли до Москвы.
Для меня самого загадка, почему именно в Москве это начали делать только через девять месяцев. Потому что по всей России это происходило с июня. Например, в Омске с июня по июль мобильного интернета фактически не было. Хотя, казалось бы, где Омск, а где война в Украине — достаточно посмотреть на карту.
— А если посмотреть шире: как это объясняется с точки зрения логики принятия решений на местах?
— Зачем это делают? Потому что боятся дронов. При этом ответственность за налёты фактически переложили на губернаторов, на гражданские власти. Это практика, которая появилась ещё во время ковида и продолжается до сих пор.
Но что может сделать губернатор, если даже на войне не всегда справляются с дронами? У военных есть ПВО, РЭБ, другие технологии. У гражданских властей в регионах таких возможностей нет. У них нет ни ПВО, ни технических средств — всё это сосредоточено на фронте.
В итоге им нужно как-то реагировать, и другой идеи, кроме как отключать мобильный интернет, у них не возникло.
Дальше включается логика обратного каргокульта: «мы отключили интернет — дрон не прилетел — значит, это работает».
И так эта практика распространилась по всей стране.
— Правильно ли я понимаю, что при этом Wi-Fi и фиксированный интернет продолжают работать и доступ к сайтам сохраняется?
— Здесь важно не путать: это разные вещи. Отключение мобильного интернета — это, условно, «про безопасность», как её понимают власти. А фильтрация контента — отдельный трек.
Этим занимается Роскомнадзор. У них по всей стране установлено специальное оборудование — ТСПУ, технические средства противодействия угрозам. Во всём мире это называют DPI — Deep Packet Inspection, технологией глубокой проверки трафика.
На закупку этого оборудования тратится около 100 миллионов долларов в год — только на закупку, без учёта установки и обслуживания. С 2020 года на это, вероятно, уже ушло больше миллиарда.
Задача — ограничить доступ к информации, прежде всего к неподконтрольным источникам. Фактически заблокированы почти все независимые СМИ.
Если раньше с момента появления нового интернет-проекта до его блокировки проходило около 48 часов, то сейчас это занимает считаные часы. Сначала нужно просто обнаружить новый ресурс — и его тут же блокируют.
Сейчас, по сути, заблокирован «YouTube» — он не работает без VPN. Не работает «WhatsApp». Идёт процесс блокировки «Telegram».
Если коротко по этапам: в 2019 году в России приняли закон о «суверенном интернете». В 2020 начали разворачивать инфраструктуру. В 2021 прошли первые тесты — тогда ограничивали «Twitter». В 2022, после начала полномасштабной войны, заблокировали «Twitter», «Facebook» и «Instagram».
Затем началась борьба с VPN. Сначала блокировали крупные сервисы вроде «NordVPN» — их было несложно ограничить, потому что у них есть конкретные серверы подключения. Затем перешли к блокировке самих протоколов — таких как «WireGuard» и «OpenVPN».
В 2024 году был пик блокировок, особенно в августе. Тогда начали замедлять «YouTube»: сначала на фиксированных сетях, затем полностью. Формально доступ есть, но видео не работает.
В 2025 году начали ограничивать мессенджеры. Сначала отключили звонки в «WhatsApp» и «Telegram». В декабре «WhatsApp» фактически заблокировали: если сообщения и проходят, то это единичные случаи.
Сейчас постепенно ограничивают «Telegram». Это происходит не одномоментно — доступность колеблется. Условно говоря, значительная часть сообщений просто не доходит.
— Как эти два процесса: отключение и блокировка в итоге влияют на пользователей и как меняется их поведение?
— При блокировках люди начали массово использовать VPN. Россия сейчас одна из самых продвинутых стран по их распространённости. Если в Европе, условно, из 100 человек около 20 знают, что это такое, то в России — больше половины.
По моей оценке, 50–60% пользователей понимают, что это и умеют этим пользоваться. Даже пожилые люди устанавливают VPN — не всегда понимая, как он работает, но тем не менее используют.
Но отключение мобильного интернета — это уже другой уровень воздействия. Это серьёзно бьёт по экономике.
Интернет — это не только соцсети. Это документооборот, логистика, системы учёта, трекинг, банковские операции. Когда мобильный интернет отключается, невозможно оплатить покупки, не работают кассовые терминалы, сбиваются системы мониторинга транспорта и инфраструктуры.
Это затрагивает даже энергетические системы — пусть у них есть свои каналы, но влияние всё равно есть.
Бизнес из-за этого несёт серьёзные убытки. Например, перестают работать системы контроля грузового транспорта. Компании вынуждены переходить на проводной интернет и отказываться от мобильных решений.
Не работают такси, доставка и множество других сервисов. Люди, конечно, недовольны, но в регионах к этому уже начали адаптироваться. В Москве это стало заметно позже — и вызвало более резкую реакцию из-за масштаба и уровня цифровизации.
Блокировки тоже влияют. Особенно ограничение Telegram — это была последняя относительно независимая платформа. «WhatsApp» уже заблокирован.
Пользователей пытаются перевести на государственные мессенджеры, но им не доверяют: люди опасаются слежки и либо не пользуются ими, либо используют формально.
В целом сейчас есть серьёзная проблема с доступом к интернету, и обществу это не нравится.
Чем это закончится, я не знаю. Я всё-таки больше технический специалист: в экономике что-то понимаю, а в политологии и социологии — гораздо меньше. Я не думаю, что это приведёт к массовым протестам: люди понимают риски. Если кто-то спрашивает, почему россияне не выходят, ответ простой — потому что это опасно: могут избить и посадить. Изобьют многих, посадят некоторых.
— Получается, Россия сейчас выстраивает цифровую «железную завесу». Возможно ли в принципе представить, что российский интернет будет полностью отделён от мирового?
— Представить можно. Мы это видим на примере Ирана. Там в разные периоды интернет либо полностью отключают, либо вводят «белые списки» — когда доступны только разрешённые ресурсы.
Но это сильно бьёт по экономике — особенно по международной торговле. Такой сценарий возможен, но он всегда сопровождается серьёзными последствиями.
На мой взгляд, даже текущее отключение мобильного интернета уже наносит экономике ущерб, сопоставимый или больший, чем отдельные дроновые атаки.
— Насколько реально перевести пользователей на модель «разрешённого интернета» под контролем государства?
— Это и есть идея «белых списков». Но в такой модели исчезает сама логика развития интернета. Новые проекты почти невозможно запускать: нужно проходить сложные согласования.
Кроме того, пропадает доступ к огромному числу ресурсов, которые внутри страны просто не появятся. Резко снижается конкуренция, тормозятся инновации.
Рушится международная торговля. При этом постоянно ищутся способы обхода ограничений — и это создаёт почву для коррупции.
— Это больше похоже на подготовку к изоляции от мирового интернета или на временные меры?
— Я не вижу признаков системной подготовки к полной изоляции.
«Белые списки» — это скорее реакция на отключения мобильного интернета. Их продвигали операторы связи, которые несут серьёзные убытки.
При этом у этих решений нет чёткой правовой базы, они реализуются по-разному, во многом в ручном режиме. Я не вижу попытки это институционализировать.
И в целом этот процесс развивается по спирали: ограничения усиливаются, затем появляются попытки их частично компенсировать.
Но при этом власти прямо не заявляют о намерении полностью отключиться от мирового интернета — по крайней мере, пока. Когда и если это произойдёт, это уже будет то, что обычно называют «железным занавесом 2.0». Это звучит ярко и хорошо ложится в медийную логику, но пока мы этого не наблюдаем.
Скорее мы видим конфликт разных интересов внутри системы: одни настаивают на ограничениях, другим нужен работающий интернет для экономики. В результате получается набор противоречивых, несогласованных мер.
Поэтому текущая ситуация больше похожа на хаотичную реакцию, чем на последовательную стратегию полной изоляции.
