Опыт украинских беженцев в Литве сегодня определяется не только масштабом оказанной помощи, но и куда более сложным фактором — ощущением будущего. Несмотря на успешную интеграцию в повседневной жизни, многие по-прежнему живут в состоянии неопределённости, не понимая, смогут ли остаться в стране надолго. Именно этот вопрос — «что дальше?» — становится ключевым для изучения языка и самого восприятия Литвы как возможного дома.
К такому выводу пришла социокультурный антрополог Вильнюсского университета Кристина Шлявайте, которая в рамках научно-исследовательского проекта с сентября 2023 года по апрель 2025 года провела исследование среди проживающих в Литве украинских военных беженцев. Исследование проводилось в рамках проекта (S-MIP-23-39), финансируемого Литовским научным советом, при сотрудничестве ученых Института изучения Азии и транскультурных исследований Философского факультета Вильнюсского университета и Института социологии Литовского центра социальных наук.
«Люди готовы здесь жить, работать, интегрироваться, — отмечает она в интервью LRT.lt. — Но они живут в состоянии неопределённости и задают простой вопрос: что дальше? От решений Европейского союза, от политики государства зависит, останутся они или вернутся. И если бы было чётко сказано, что у них есть возможность жить здесь дальше, это стало бы мощным стимулом — и для изучения языка, и для более глубокой интеграции».
КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕI
- Украинские беженцы в Литве адаптировались в быту, но живут в состоянии неопределённости.
- Литва воспринимается как близкая страна благодаря историческому опыту и человеческой поддержке.
- Отсутствие ясного будущего снижает мотивацию учить литовский язык.
Исследование Кристины Шлявайте о жизни украинских беженцев в Литве — это попытка за сухими цифрами увидеть человеческий опыт войны, утраты и вынужденной эмиграции. В его основе — 33 глубинных интервью, проведённых в Вильнюсе, Каунасе и Клайпеде.
Речь идёт преимущественно о женщинах с детьми — именно они составляют основную часть тех, кто был вынужден покинуть Украину после 24 февраля 2022 года. Почти все респондентки — люди с травматичным опытом, и это определило как сам ход исследования, так и его результаты.
«Это были люди с очень тяжёлыми переживаниями», — отмечает исследовательница. Интервью нередко длились по несколько часов и выходили далеко за рамки формального опроса: «После выключения диктофона разговор продолжался».
Жизнь, разделённая войной
Главный мотив, проходящий через все интервью, — резкое разделение жизни на «до» и «после». При этом большинство опрошенных признаются: они не верили, что полномасштабная война действительно начнётся. «Неужели в XXI веке это возможно?» — так формулируют своё состояние многие респонденты.
Рассказы беженцев подробно фиксируют не только эмоциональное состояние, но и физический опыт войны. Люди говорят о холоде, голоде, темноте, тесных укрытиях. Часть респондентов пережила оккупацию, другие — срочную эвакуацию, третьи — период ожидания, надеясь, что «всё закончится через месяц». Но во всех историях повторяется одно — ощущение полной незащищённости.
По словам К. Шлявайте, почти никто из участников исследования не планировал длительную эмиграцию. Это было вынужденное решение, принятое в условиях угрозы жизни. Исследовательница подчёркивает: «Важно понимать: эти люди не приехали в поисках лучшей жизни».
Ученая также подчеркивает, что не все готовы делиться пережитым. Некоторые отказывались от интервью, не желая возвращаться к травматичным воспоминаниям. «Для одних важно говорить, для других — невозможно», — отмечает Шлявайте.
Может ли Литва стать домом?
Ключевой вопрос исследования — способна ли Литва стать для этих людей новым домом. Однако ответ на него невозможен без понимания того, с каким опытом они сюда приехали.
«Мы не можем понять их жизнь здесь, если не понимаем, через что они прошли», — говорит исследовательница.
Таким образом, интеграция украинцев в Литве — это не просто социальный процесс. Это продолжение истории, начавшейся в условиях войны, где прошлое по-прежнему определяет настоящее. Исследование показывает: за статусом «беженца» стоят не абстрактные категории, а конкретные судьбы — людей, которые до последнего надеялись, что уезжают ненадолго, и до сих пор живут между двумя реальностями.
Одним из ключевых факторов сближения становится ощущение исторической общности. Ученая констатирует, что респонденты подчёркивают, что именно в странах Балтии, также и в Литве, их понимают лучше, чем в более отдалённых странах Западной Европы.
«Очень часто звучала мысль: вам не нужно объяснять. Мы пережили репрессии, депортации, и вы пережили то же самое. Это создаёт ощущение, что нас здесь понимают без лишних слов», — отмечает К. Шлявайте.
В интервью регулярно возникают параллели — от советских депортаций до более широкого опыта жизни под давлением имперской политики России. «Кроме того, участники исследования вспоминали Голодомор – самую страшную трагедию Украины», — говорит К. Шлявайте.
При этом респонденты говорят не только о государственной поддержке — хотя она также оценивается как значительная и системная. Важнейшим оказывается именно человеческое измерение помощи.
«Люди подчёркивали: важно не только то, что тебе предоставляют формально — жильё, выплаты, купоны на питание, бесплатный транспорт. Гораздо важнее ощущение, что это делается от сердца, по-человечески», — говорит ученый.
В одном из интервью, которое приводит исследовательница, звучит характерная рефлексия: «Одна женщина говорила: я думала — смогла бы я сама так поступить, если бы ко мне бежали люди? Смогла бы ночью встречать их, помогать?»
Не менее значимым оказывается и символическое пространство: украинские флаги рядом с литовскими, публичные акции поддержки, надписи в городе — всё это, по словам респондентов, играет важную роль в ощущении принятия.
«Казалось бы, это символические вещи, но именно они помогают почувствовать себя здесь. Одна из участниц рассказывала: когда её привезли к дому, она увидела украинский и литовский флаги и сначала подумала, что это, наверное, сами украинцы повесили. А потом поняла — это сделали местные жители», — подчёркивает К. Шлявайте.
«Я не строю планов»
При всей благодарности украинцев исследование фиксирует и менее заметную сторону — случаи уязвимости и неравенства. Речь идёт о низкооплачиваемой работе, сложностях с жильём, отдельных эпизодах недобросовестного отношения.
«Иногда человек благодарит за возможность работать, но при этом очевидно, что условия далеки от справедливых. В этом чувствуется определённое напряжение», — отмечает исследовательница.
Тем не менее, по её словам, сами респонденты чаще воспринимают такие ситуации как исключения, а не как общее правило.
Одним из самых сложных остаётся вопрос будущего — возвращения или интеграции. И здесь, как подчёркивает К. Шлявайте, определённости практически нет.
«Очень многие отвечали одинаково: я не строю планов, потому что не знаю, как всё сложится. Решение зависит не только от самого человека — оно связано с политикой Европейского союза, статусом временной защиты, решениями государства, а главное — с тем, что происходит в Украине», — говорит она.
Впрочем, очевидно, что для части респондентов возвращение уже невозможно: «Есть люди, у которых разрушены дома, особенно в Восточной Украине, оккупированы территории, утрачена социальная среда. Вопрос “куда возвращаться” для них становится буквально без ответа».
Интеграция без гарантий
На этом фоне возникает ещё одно противоречие. С одной стороны, от беженцев ожидается интеграция — знание языка, включённость в общество. С другой — сами они не всегда чувствуют уверенность в своём будущем.
«Люди прямо задают вопрос: что дальше? Можем ли мы здесь остаться? Есть ли у нас будущее? Если вы спросите мое скромное мнение, я считаю, что нам уже стоит смотреть на них как на своих», — говорит К. Шлявайте.
По её мнению, именно отсутствие ясного ответа замедляет интеграцию: «Если бы было чёткое понимание, что человек может здесь остаться, это стало бы сильной мотивацией быстрее учить язык и глубже включаться в общество».
Языковой вопрос в интервью в целом раскрывается как многослойный. Русский язык остаётся инструментом коммуникации, но одновременно воспринимается как язык агрессора.
«Респонденты говорили о двойственном ощущении: с одной стороны, этот язык помогает общаться, особенно с людьми старшего возраста, с другой — он связан с травматическим опытом войны. Люди очень часто вспоминали о тех языковых вопросах, которые существовали ещё до войны, и об языковой колонизации. Ведь в советское время украинский язык был оттеснён в категорию языка с неполноценным статусом по сравнению с русским языком и т. п.», — говорит К. Шлявайте.
На этом фоне усиливается стремление к украинскому и литовскому языкам — как к элементам идентичности и уважения. «Многие прямо говорили: зная историю Литвы и понимая её опыт, я считаю, что должен говорить по-литовски».
Однако практическая сторона остаётся сложной: «Люди работают, часто на работах ниже своей квалификации, чтобы просто выжить. И тогда возникает вопрос: когда учить язык? Кроме того, существует проблема курсов литовского языка, которых не хватает».
Идентичность, усиленная войной
Отдельный важный вывод касается национальной идентичности. Война, по словам респондентов, не размывает её, а наоборот — усиливает.
«Одна из участниц сказала: единственное, за что я могу “поблагодарить” эту войну — она помогла мне полностью осознать, что я украинка», — приводит пример Шлявайте.
При этом решающим становится не язык, а позиция: «В интервью постоянно звучала мысль: не так важно, на каком языке ты говоришь — важно, на чьей ты стороне».
Ученый подчеркивает, что участники исследования очень четко выразили свою поддержку Украине и веру в её победу, рассказывали о том, как участвуют в различных мероприятиях, направленных на оказание помощи украинскому обществу в период войны и поддержку близких, оставшихся на родине.
