Верховный административный суд Литвы встал на сторону известного российского юриста, адвоката, общественного деятеля Михаила Беньяша и обязал Департамент миграции восстановить его вид на жительство. Юрист лишился ВНЖ после двух поездок в Беларусь, куда он ездил встречать и провожать своего семилетнего сына.
Департамент миграции счел эти поездки нарушением нового закона, ограничивающего поездки проживающих в Литве россиян в Россию и Беларусь, и аннулировал разрешение на проживание.
«Решение суда я воспринял позитивно. Это говорит о том, что судебная система в Литве более здоровая, чем в России. Более здоровая, более независимая. С ней можно работать», — сказал юрист в интервью LRT.lt
М. Беньяш заявил, что в Минске лишь встречал ребёнка в аэропорту и затем отправлял его обратно к матери в Россию. Верховный административный суд признал эти обстоятельства уважительной причиной и отменил решение Департамента миграции.
М. Беньяш — адвокат из Краснодара, он защищал в российских судах активистов и участников протестов. После начала полномасштабной войны в Украине он подвергся давлению со стороны российских властей: был оштрафован за «дискредитацию армии», внесён в реестр «иностранных агентов», а затем лишён адвокатского статуса. В итоге юрист покинул Россию и переехал в Литву, где получил гуманитарный вид на жительство.
После переезда М. Беньяш прекратил правозащитную деятельность и работал в Вильнюсе сантехником. Однако решение миграционных властей лишило его не только ВНЖ, но и возможности работать.
В интервью LRT адвокат рассказал, что в Литве россияне испытывают давление и страх, а сам он в будущем хотел бы заняться строительством и отстроить инфраструктуру Украины.
— Какой была ваша реакция, когда вы узнали о решении Верховного административного суда Литвы в вашу пользу?
— Обычная — радостная, сдержанное удовлетворение.
— Вы рассчитывали на такой исход?
— Да.
— Скажите, насколько эта ситуация вообще типична, насколько эта тема актуальна и для других россиян?
— Конечно, люди очень сильно запуганы в Литве. Россияне живут здесь в страхе. Те, кто живёт на гуманитарных ВНЖ, все запуганы. Они боятся Департамента миграции, боятся действий департамента.
Люди боятся, что Департамент государственной безопасности прошерстит их социальные сети, найдёт какую-нибудь фотографию — например, со стадиона ЦСКА. Она могла быть сделана в молодости или вообще неизвестно когда. Или узнают, что человек когда-то работал в «Газпроме». Или служил в армии. Или придумают ещё что-нибудь — и этого окажется достаточно, чтобы признать человека угрозой национальной безопасности и объявить его присутствие в Литве нежелательным.
Угрозу осознают практически все люди, получившие ВНЖ. Иногда даже в спорах с литовцами можно услышать: «Надо на тебя жалобу в Департамент безопасности подать. Пусть проверят, являешься ли ты угрозой национальной безопасности». Примерно то же самое я слышал о себе, когда в России говорили: «Тебя признают иностранным агентом». Спасибо, уже признали. Всё это выглядит примерно в такой форме. Люди запуганы.
Поэтому решение суда я воспринял позитивно. Это говорит о том, что судебная система в Литве более здоровая, чем в России. Более здоровая, более независимая. С ней можно работать. Самое важное, что судебная система не подвержена доводам пропаганды, которая, на мой взгляд, явно чувствовалась в решении первой инстанции и в некоторых других решениях, которые я за всё это время посмотрел.
— Могли бы вы немного подробнее рассказать, при каких условиях вам пришлось ехать в Беларусь? Вы встречались там с сыном, провожали его к матери? Это были две поездки?
— Да.
— То есть на основании всего двух поездок было принято решение отказать вам в ВНЖ?
— Да. Более того, если бы я тогда поехал в первый раз за сыном, провёл всё это время — две с половиной или три недели — в Минске, то это не считалось бы нарушением закона. Я мог бы провести эти три недели в Минске, отправить его обратно, а сам вернуться в Литву — и это не считалось бы нарушением.
— То есть речь идёт о том, что границу нельзя пересекать более одного раза в месяц?
— Да, получается так. Но по факту это, как мне кажется, противоречит идее законодателя. Потому что я мог бы провести в Минске времени в десять раз больше, чем провёл на самом деле, и это было бы законно. Это, мягко говоря, говорит о низком качестве закона. Это не только моё мнение. Это мнение литовских юристов, в том числе юристов Сейма, которые дали отрицательное заключение этому законопроекту. Об этом было бы неплохо говорить чаще, чтобы право не прогибалось под пропаганду.
Я понимаю, в каком положении находится Литва, насколько ей тяжело — страна находится в состоянии гибридной войны. Но я говорил и повторю ещё раз: самое важное, что есть в Литве — и это касается любого демократического государства — это правовая система, это право. Это ключевая разница между Россией и Литвой. Право — высшая ценность. Нельзя допускать искажения права в угоду пропаганде ненависти или сиюминутным политическим лозунгам, чтобы какой-то политик на какое-то время набрал политические очки.
Я это наблюдал в России последние двадцать с лишним лет: право искажали в угоду популистам, особенно перед выборами. Чем жестче становилась риторика политиков, которую потом пытались проводить в жизнь, тем сильнее в итоге страдало право.
Я стараюсь смотреть на это спокойно, без эмоций. Мой подход в данном случае исключительно научный. Это важно. Я уже говорил, что считаю себя другом Литвы и стараюсь помочь ей даже этим кейсом. Я пытался достучаться до литовских политиков, пытался быть услышанным — не получилось.
— Встречались ли вы с литовскими политиками?
— Нет, хотя я бы с удовольствием пообщался с любым литовским политиком.
Проблема в том, что между российскими гражданами, уехавшими от репрессий, и литовскими политиками или людьми, принимающими решения, существует некая стена. У нас получается одностороннее общение. Мы бы хотели, чтобы нас тоже слышали. Мы не говорим ничего шокирующего или враждебного — это вполне разумные вещи.
— Помимо этого закона, какие ещё нововведения последних лет вызывают у вас похожую, негативную реакцию?
— Я, по сути, только недавно вернулся в юридическую профессию — и то не по своей воле. Но есть очень простые примеры.
Например, литовский Закон об адвокатуре. Я сравнивал его с российским законом. Судья мне говорила: «Не надо сравнивать». Но сравнивать всегда нужно — это часть юридической науки, сравнительное правоведение.
Есть норма, по которой адвокаты из третьих стран могут получить лицензию адвоката в Литве без сдачи экзамена на литовском языке. Например, французский адвокат может, английский может, польский может. Русский — не может. Есть отдельная оговорка: россиянам нельзя. Прямой запрет.
При этом российские адвокаты, живущие в Литве, достаточно сильные специалисты, и литовским адвокатам было бы полезно с ними общаться. Я пытался достучаться и до литовских адвокатов, но часто всё рассматривается через призму гонорара, поэтому диалог особо не получился.
Есть и другие нормы, которые, на мой взгляд, вредят самим литовцам. Например, ограничения на куплю-продажу земли. Это обедняет литовский рынок. Это не только не даёт российским гражданам участвовать в литовской экономике и тем самым делать её сильнее, но и просто сокращает спрос на рынке недвижимости. При этом я не вижу здесь какого-то реального вопроса безопасности.
Можно было бы принять разумные решения — например, ограничения по объёму, по районам, где нельзя покупать землю. Но в целом это выглядит как популистские решения, которые вредят самой Литве. Жаль, что это проходит, а голос разума, который мог бы быть услышан, остаётся без внимания. А ведь можно было бы выслушать и другую сторону.
— Вы известный, уважаемый правозащитник, много сделали для защиты активистов в России, ваша позиция и ваша ситуация понятны. Но ведь в Литве есть разные люди, разные группы россиян — из-за этого у властей и возникают опасения...
— Конечно, интересы всех нужно учитывать, чтобы сохранялся баланс. Но я очень просто к этому отношусь. Если Литва считает, что российским гражданам здесь не место — тогда аннулируйте все виды на жительство. Вводите военное положение, отправляйте людей в лагеря для репатриированных — как это исторически делалось.
Но то, что я сейчас вижу, — это создание атмосферы токсичности в обществе, условно скрытое нагнетание вражды. Это ужасно. Народы должны дружить. Я сторонник дружбы народов.
Мне в последнее время вменяли в вину, например, что я допустил войну в Украине. А я очень много потерял, чтобы не допускать подобное.
— Но положа руку на сердце, вы действительно думаете, что дружба народов между россиянами, литовцами, латышами, украинцами возможна?
— Всё возможно. Есть два примера — один позитивный, один негативный. Нацистская Германия во время Второй мировой войны убила более 50 миллионов человек. Прошло буквально двадцать лет после её поражения — и жители Израиля начали ездить в Германию. Прошло ещё несколько десятилетий — и жители Польши, Украины стали ездить туда. Ненависть постепенно ушла.
Есть и другой пример — армяно-азербайджанский конфликт. Там ненависть подпитывается политиками с обеих сторон. В результате в Азербайджане практически не осталось армян, а в Армении — азербайджанцев. Если кто-то из них окажется там, его жизни будет угрожать опасность. Мне бы очень не хотелось, чтобы история наших народов развивалась по такому сценарию. Это плохо для всех — для экономики, для людей.
— Но Германия после войны признала ответственность и выплачивала репарации. Способна ли на это Россия?
— Когда говорят «Россия», часто имеют в виду единый субъект, олицетворённый Владимиром Путиным. После этого на всех людей с российским гражданством автоматически возлагают ответственность за его действия. Но это не совсем так.
Россия — это 140 миллионов граждан. Некоторые из них были вынуждены уехать из страны. У многих совершенно другое мнение. Я часто вижу, как в Европе ссылаются на путинскую статистику — фальсифицированную — и говорят о якобы массовой поддержке, но это не так. Объективные исследования говорят о другом. В России существует серьёзное сопротивление режиму. Оно находится в опасности: этих людей сажают, некоторых убивают. Но сопротивление есть.
Сейчас говорить о репарациях преждевременно — это всё равно что делить шкуру неубитого медведя. Главное, о чём нужно думать, — это о смене политического режима в России, желательно минимально кровавой, а лучше вообще бескровной.
Но сейчас разговоры часто сводятся к тому, что каждый русский виновен, что Россию нужно обнести колючей проволокой и разделить на множество частей. Я это слышал много раз. (…)
— Вернёмся к вашей личной истории. После тех двух встреч с ребёнком у вас была возможность ещё видеться?
— Нет. У него истекла виза. Я думал продлить её в декабре, чтобы он приехал ко мне на Рождество. Но из-за всей этой ситуации каникулы у ребёнка сорвались. Конечно, это мои проблемы — я буду решать их отдельно.
— Насколько я понимаю, последние полгода вы не могли работать?
— Не совсем. Решение суда было в декабре. Огласили его в начале января. Меня не сразу уволили, и потом у меня были какие-то накопления. Мы привыкли, не в первый раз.
— Ранее в Литве вы работали сантехником. Какие у вас дальнейшие планы?
— Адвокатом в Литве мне быть нельзя — это прямо запрещено законом, потому что я русский.
Но сейчас ко мне обращается много людей с просьбой помочь в похожих делах. Честно говоря, меньше всего я хотел становиться миграционным адвокатом. Я криминалист. Но люди просят помощи, и я помогаю. Сейчас, например, пишу апелляционную жалобу для коллеги.
— То есть всё-таки будете заниматься этим направлением?
— Посмотрим. Я всегда говорил, что на самом деле хочу строить дома. Когда закончится война, я хотел бы получить визу в Украину и поехать помогать восстанавливать инфраструктуру.
Я вообще считаю, что русские активисты должны научиться работать руками. Это то, чем я бы хотел заниматься.
— У вас есть строительный опыт? Может быть, еще в Краснодаре вы построили дом, посадили дерево?
— Конечно, я построил дом, и не один, а деревьев посадил сотни. У меня первое образование строительное, так что для меня в этом ничего сверхъестественного нет.
Мне нравится строить дома. Последние четыре года дома только разрушают, но придёт время их строить. Не только украинцам, которые мы всем миром восстановим, но и россиянам, которые без жилья мыкаются по всему миру.
— В интервью, которое вы дали Ксении Лариной, вы говорили, что разговоры о возможной войне в странах Балтии и Европе сейчас несколько преувеличены. Вы считаете, что В. Путин не будет нападать на этот регион. Почему вы так уверены?
— Я смотрю на реальную ситуацию. У России нет сил прорвать украинский фронт. Открыть второй фронт сейчас невозможно — это просто уничтожит бюджет и ресурсы.
Я слежу даже за тем, что пишут в провластных пабликах. Там уже многие хотят, чтобы всё быстрее закончилось и можно было вернуться домой. Люди истощены этой войной.
Да, пропагандисты иногда радостно говорят о нападении на Литву. Но тут кощеева смерть и таится: вступать сейчас в конфликт с НАТО — даже с учётом всех внутренних разногласий в альянсе — невозможно. Я в это не верю. При всем при том, что В. Путин безумец и генералы у него коррумпированные, но они не настолько сумасшедшие. Они Донецкую область четыре года не могут завоевать.
Но, конечно, это не мешает Литве думать об обороне. Но оборона и территориальная оборона — это прежде всего экономика. Чем сильнее экономика Литвы, тем выше её обороноспособность.
Если в Литве живут 12 тысяч россиян и 50 тысяч белорусов, которые уехали от авторитарных режимов России и Беларуси, то логично максимально вовлекать их в экономику страны. Это усиливает государство.
— Вы говорили, что чувствуете себя не столько эмигрантом, сколько изгнанником. Как вы видите своё будущее? Вы сказали, что хотели бы отстроить Украину, но дальше вы видите свою жизнь в Литве или хотели бы вернуться когда-то в Россию?
— Эмигрант — это человек, который уехал за лучшей жизнью, за деньгами. Это нормально. Но я уехал не поэтому. Меня очень долго выдавливали из России. Я и подобные мне люди — мы изгнанники. Мы не от хорошей жизни это сделали.
Когда меня спрашивают: «Зачем ты приехал в Литву?» — у меня не было выбора. Я приехал туда, где была возможность.
В самых горячечных мечтах я, конечно, вижу возвращение в Россию, и что там всем воздастся по содеянному. Но будет ли это — я не знаю. Сейчас нужно заново строить жизнь: осваивать новые профессии, работать, помогать другим людям.
И если когда-нибудь появится возможность вернуться, то вернуться уже состоявшимися людьми — чтобы принести пользу, а не злобу, вражду или ненависть. Потому что ненависти сейчас слишком много.
