В Национальной библиотеке имени М. Мажвидаса прошла встреча с работающим в Украине литовским врачом-анестезиологом Андреем Славуцким. Он состоял в международной организации «Врачи без границ», работал в ВОЗ, ЮНИСЕФ, участвовал в различных проектах в Анголе, Боснии, Руанде, Чечне, Сомали, Кении, Гватемале, Мозамбике, Ливане и других странах. Нынешней весной, с началом активной фазы российской агрессии против Украины, А. Славуцкий вернулся в ряды международной организации «Врачи без границ» и был советником руководителя миссии в Украине, но... покинул этот пост.
О причинах такого шага, эффективности участия международных организаций в гуманитарных миссиях, ситуации с медициной в воюющей стране, шла речь в нашем интервью и на встрече в библиотеке им. М. Мажвидаса.
– На вопрос «Андрей, ты кто?», – у меня есть два ответа, краткий и длинный. Краткий – я русский из Литвы; длинный – я родился в Казахстане в 1959 году на железнодорожной станции, 6-месячным меня перевезли в Крым, учился я в Эстонии, а в Литву приехал в 1980 году на практику (был на 4-ом курсе медицины), попал в больницу «Скорой помощи».
Здесь я и начал трудиться, а в 1989 году уехал в Африку работать анестезиологом. В Анголе я встретился с «Врачами без границ», мы начали сотрудничать. С 1991 года и до 2013 года я с ними практически 22 года проработал. Был на многих войнах, занимался военной медициной и в Анголе, и в Боснии (два года под обстрелами), и Чечня была в 1995 году... Так что, мне было с чем сравнить войну в Украине.
А последние 10 лет я провел в Женеве как менеджер различных программ – от борьбы со СПИДом, туберкулезом, с заболеваниями заключенных в тюрьмах, до спасения ливийских беженцев на судах.
Почему я решил тогда покинуть «Врачей без границ»? Я хотел вернуться в Крым, где до сих пор живут моя мать и сестра. Если в 1990 году было стремление «спасать мир», то к 2000 году накопилось некоторое разочарование в таких планах – пришло понимание, что надо сузить задачу и попытаться изменить мир вокруг себя. И я задумал в Крыму начать реализовывать проект паллиативной помощи. Многие думают, что это – уход за умирающими, end of life care. Но нет, – в мире паллиативная медицина начинается с диагноза, который осложнит жизнь больного, но не обязательно приведет к концу.
Паллиативной помощи я много учился в Швейцарии и Франции, учредил соответствующую организацию, поехал в Киев с ВОЗ, начал работать. Несколько людей в сентябре 2013 года приехали в Ивано-Франковск, где была лучшая школа паллиативной помощи, мы готовились начать работать в Крыму 1 апреля 2014 года. Но сами знаете, что тогда случилось – и проект рухнул. Я попытался его запустить в Киеве, но не удалось.
– Украина начала реформу своей системы здравоохранения, но не успела ее завершить.
– Они начали с первичной помощи, и первые 2 года ею занимались. Каждый житель Украины мог выбрать врача, а у него было от 1800 до 2000 человек. В больших городах более 91 процентов населения уже были зарегистрированы, медики стали хорошие зарплаты получать. Проблемы оставались в отдаленных деревушках, где были фельдшерско-акушерские пункты, а по новой системе врачам стало невыгодно ездить ради 300-400 жителей, и эти места остались не покрытыми нормальным медицинским обслуживанием.
В Украине также запустили программу доступных лекарств, то есть каждый, зарегистрированный в системе электронного здоровья, может по рецепту врача бесплатно получить лекарство.
– Все это очень похоже на нашу практику. То есть Украина двигалась в направлении европейской практики медицинского обслуживания?
– Да. Это был 2018-2019 год. А в 2020-ом году они начали второй этап реформы – и сейчас все это обрушилось. С началом массовой эвакуации закрывались магазины, аптеки, – частично для того, чтобы поощрять людей уезжать в безопасные зоны. Но проблемы начались тогда, когда очень многие отказались ехать. И они остались без помощи. Если ты ранен, то получишь помощь, а если у тебя проблемы с сердцем, какое-то хроническое, инфекционное заболевание, то помощи тебе не окажут. Вообще, запасов лекарств, медицинских средств в Украине, особенно в центральной части, достаточно, – проблемы только с логистикой.
– Сейчас, когда обстрелы и бомбардировки не прекращаются, вся система здравоохранения Украины работает с огромным напряжением. Издание «Українська правда» сообщает, что повреждено более 600 больниц, убили по меньшей мере 12 медиков, многие эвакуировались... Как справляется страна? Я знаю о «госпитале на колесах» – поезде, который оснащен всем необходимым для помощи раненым и просто больным.
– Это было сделано с помощью «Врачей без границ», и я участвовал в создании его, и мой сын (он тоже работал в этой организации, только в логистике). Очень большие проблемы в начале войны были с переселенцами из южных и восточных областей Украины. Их много и в Днепре, и в Запорожье, и в Виннице, и во Львове, и вокруг него.
Очень помогали волонтеры. Вообще, Украина – уникальная страна: мощные горизонтальные связи, самоорганизация. Фантастические люди! Очень быстро находят контакты, средства; распределяют, кто чем займется. Например, в Днепре городской Совет всю гуманитарку отдал волонтерам, и они стали своего рода ветвью местной власти. Они распределяют жилье, оказывают помощь лекарствами, продуктами, вещами. Государство перезапустило систему доступных лекарств через электронное здоровье: где бы ты ни был, ты можешь получить рецепт – и в любой аптеке, в том числе и частной, взять бесплатно лекарство. Государство компенсируют частным аптекам их расходы. Поэтому частникам выгодно закупать лекарства оперативнее и выделять их людям.
– А как обстоит дело с детьми?
– Мы много работали на пунктах приема людей с оккупированных территорий – их выводили конвои. Украинцы очень любят своих детей и делают все возможное, чтобы они не страдали. Им отдают последний кусок еды, развлекают их как могут. И дети, как ни странно, были более или менее в порядке. Даже те, кто был из Мариуполя, из «Азовстали».
– Но посттравматическое стрессовое расстройство, вероятно, возможно и у них, и у взрослых?
– Да почти вся страна нуждается в психологической помощи! Ментальное здоровье под угрозой. Это будет продолжаться долгие годы.
– Та же «Українська правда» сообщила, что для пострадавших от войны по инициативе первой леди Олены Зеленськой создадут Национальную программу психического здоровья и психосоциальной поддержки. В ней, по данным министерства здравоохранения Украины, нуждается 60 процентов жителей.
– Есть комплексные бригады, которые работают на пунктах приема. Я сам там работал, – в остром состоянии люди выходят, на адреналине. Им просто надо поесть, умыться, где-то переночевать. А через два-три дня начинают проявляться всякие травматические реакции. И тогда подключались мобильные бригады в составе психолога, врачей, медсестер, социальных работников. Они ходят по шелтерам, куда помещают переселенцев. И детям, и взрослым предлагают арт-терапию, игровые практики. Детям создают максимально нормальные условия и для жизни, и для учебы.
– Вы были во многих «горячих точках». Есть ли какое-то отличие украинской трагедии от других?
– Есть – в масштабах боевых действий и, соответственно, поражений. Жизнь людей в подвалах неделями (если не месяцами) – это тоже особенность этой войны. В Сиверске, например, остаются люди бедные, напуганные; для них переезд в Западную Украину – как полет на Луну; на них действует дезинформация – «нас там никто не ждет»: вроде бы кто-то вернулся, не прижился... Путинская пропаганда влияет тоже. Самое страшное, что и дети остаются с ними. Неразумные папы и мамы держат их в подвалах.
– Как врачи справляются с психологической нагрузкой при том, что война не кончается, люди гибнут?
– Я выстраиваю внутренний барьер, потому что иначе ты не сможешь работать и помогать. А на линии фронта работают в основном военные врачи. Как только началась активная фаза войны, прифронтовые районы эвакуировали, гражданской медицины там не осталось. А все больницы, где были хирургические отделения, сделали военными госпиталями. Раньше в больших масштабах военных медиков не готовили, – но были курсы, а украинцы быстро учатся.
– Но оружие и средства все изощреннее. Например, фосфорные бомбы.
– Да, мы сталкивались. Очень тяжелые последствия…
«Не надо украинцам указывать, что им делать»
– Когда случился Майдан в 2014-ом, я работал в ВОЗ: днем – как функционер, а ночью во Дворце профсоюзов – как медик в маленькой операционной. Никто не знал, кто я такой – просто Андрей, врач. У украинцев врожденное чувство солидарности и умения работать в тяжелых условиях. Как-то было много раненых, несколько бригад, я попытался «организовать работу» в этой импровизированной операционной. Все молчат, мнутся, никто не хочет быть координатором. Я присмотрел одного, говорю: «Давай может ты?». Тот наотрез отказался, обиделся даже, послал матом.
И потом я понял: эти люди не терпят иерархии как таковой! Они и сами не хотят быть начальниками, и начальники над ними не нужны: с полувзгляда, жеста, они понимают, что сейчас нужно, и делают если не идеально, то просто очень хорошо. Это вообще модель общественной жизни в Украине. И я перестал им навязывать свой опыт, который получил в Африке и других местах. Украинцам не надо навязывать ничего, – надо помочь делать то, что они сами прекрасно умеют.
К ним надо прислушиваться, не навязывать свое. Простой пример. Украинцы просят турникеты, которые можно закручивать самостоятельно, одной рукой. Есть эластичный аналог, – но тут без посторонней помощи не обойтись. Этот второй, эластичный турникет, дешевле. «Врачи без границ» решили закупить его. Я говорю: «Выброшенные деньги. Украинцы хотят такие, которыми они могут воспользоваться самостоятельно».
После бомбардировки в Краматорске, где было ранено много людей, ждавших поезда, турникеты стали стандартным средством. Им может воспользоваться сам раненый. Своей настойчивостью, упрямством в достижении цели украинцы постепенно убедили международные организации, что им не годится чужой опыт, – они вырабатывают свой собственный. Сейчас как раз и происходит этот перелом в сознании руководителей международных организаций, которые поняли, что к украинцам надо прислушаться и помочь.
«Не все хорошо в мире гуманитарной помощи»
– 6 лет я проработал в ВОЗ, потом перешел в ЮНИСЕФ, где проработал 3 года. А 16 марта этого года вернулся в «Врачи без границ». Мои коллеги считали, что я сошел с ума: в ЮНИСЕФ зарплата в 2,5 раза больше, чем у «Врачей без границ». Но я не хотел сидеть во Львове, я хотел быть ближе к зоне боевых действий. Все же я, как врач, имею опыт военной медицины.
ЮНИСЕФ к моменту моего ухода выделил 400 миллионов долларов на помощь Украине. Беда в том, что они отправляют помощь модулями, но не хватает времени, сил персонал больниц об этом информировать. Привозят гуманитарку в коробках, выгружают, потом старшая медсестра что-то из первой коробки достает, используют средства, берут новую коробку...
Еще меня раздражало, что по регламенту я, как иностранец, не могу находиться в районе бомбардировок дольше времени, определенного моей страховкой. Как сотрудники ООН, мы должны были постоянно носить бронежилеты. В соцсетях и ООН и ВОЗ много пишут о том, как много они сделали, – а на самом деле это сделали сами украинцы, которым никаких бронежилетов не полагается.
– «Українська правда. Життя» цитирует министра здравоохранения Украины Виктора Ляшко: «Все мы ожидали от ВОЗ более быстрых действий, более быстрого осуждения агрессии России. Но надо понимать, как построена эта организация, какие бюрократические процессы она проводит перед тем, как что-то сделать или заявить. Некоторые вещи мы у них просили, но потом стали делать сами».
– У меня была надежда, что «Врачи без границ» будут работать более эффективно. Но, к моему разочарованию, это была уже не та организация, в которой я работал в 90-ые годы. Тогда мы были не защищены, у нас не было страховки. Ее ввели где-то в 2004-ом, и сразу после этого все процедуры стали усложняться, а организации, которые раньше находились на передовой, вынуждены были осторожничать.
Вот мы приехали в Украину, и вместо того, чтобы сразу начать работать с людьми, два с половиной месяца создавали хабы в Польше, Львове, Виннице, потом в Днипро... Фантастические средства пошли на склады, жилье для иностранцев, то есть на саму организацию. И только потом стали лечить людей. А ведь можно было начать это делать еще в начале марта – параллельно с созданием своих хабов.
Еще пример. У нас был очень хороший руководитель миссии – француз Франсуа. Он старался добиться у руководителей в Женеве большей свободы действий для нас в выборе направления и объема помощи. Нужно было ездить в Северодонецк, Лисичанск, Сиверск и другие места, где еще очень много людей, живущих в подвалах. Через местных волонтеров мы послали им помощь, а поговорив с ними, узнали, что в Сиверске где-то 5 тысяч человек живут без лекарств, много больных, и на всех – один врач и одна медсестра.
И мы решили двумя автомобилями туда ехать. Договорились с военными, полицией, они сказали: «Выезжайте сейчас, 2-3 часа двигаться будет безопасно». А городок этот на острие направления атаки российских войск.
На тот момент в Женеве было еще 8 утра – никто пока не работает. Мы не позвонили, поехали. Ничего с нами не случилось, мы добрались до людей. Обнаружилось очень много случаев хронической дегидратации и ее последствий – инфарктов, инсультов, тромбозов. Вода там есть, но недостаточно чистая. Из скважины чистую воду машина привозит раз в неделю. Тяжело приходится людям, – а значит, это то место, где «Врачам без границ» и надо работать. Мы оставили им помощь и были уверены, что вернемся.
А когда вернулись, выяснилось, что за нарушение регламента нашего руководителя миссии отстранили. Он не предупредил, что мы едем – потому что нам, скорее всего, из-за рисков, запретили бы туда отправиться.
И вообще, перед каждой поездкой нужно заполнить формуляр в 12 листов. Как-то раз мы попросили отложить заполнение этой securaty form, – а нам сказали, что в пятницу надо успеть до 17 часов, то есть до конца рабочего дня, иначе поехать мы сможем только в понедельник. Как будто медицинская помощь может быть отложена на выходные! Жуткая бюрократия...
Я в знак солидарности тоже ушел из «Врачей без границ». Сейчас слышно, что не только у «Врачей без границ», но и в других организациях началась борьба с бюрократией и формализмом, которые тормозят оказание помощи и лишают сами миссии их гуманитарного духа.
– Чем мы тут, в Литве, еще можем помочь?
– Санитарные автомобили всегда нужны. Противоожоговые перевязочные материалы. И потом же нужно будет восстанавливать всю систему здравоохранения. Я очень надеюсь, что у Украины появится уникальный шанс создать лучшую систему, чем существует в Европе, – направленную на раннее выявление болезни, на помощь самым бедным слоям населения. Например, как это делается в Швеции. Там система социально ориентирована, она не смотрит в кошелек человека, а стремится сохранить ему здоровье. Хорошо бы такое удалось и в Украине...
