Новости

2016.08.10 09:39

«На Западе я был как ребенок»

Радио Свобода2016.08.10 09:39

В Нью-Йорке скончался российский и американский скульптор Эрнст Неизвестный

О смерти Неизвестного, которому этой весной исполнился 91 год, сообщил в фэйсбуке его друг Олег Сулькин. На Западе Неизвестный прожил последние 40 лет - в 1976 году он эмигрировал из СССР, где его искусство называли "дегенеративным", сначала в Швейцарию, а затем в США.

Уничижительное определение работам Неизвестного дал в 1962 году на знаменитой выставке авангардистов тогдашний советский генсек Никита Хрущев. Тем не менее, после его отставки и кончины Неизвестный, по просьбе родственников Хрущева, создал надгробный памятник бывшему Первому секретарю ЦК КПСС на Новодевичьем кладбище.

В конце Второй мировой войны Эрнст Неизвестный был тяжело ранен, причем его ошибочно сочли погибшим и за проявленный героизм "посмертно" наградили орденом Красной Звезды. В 1955 году Неизвестный стал членом секции скульпторов Московского отделения Союза художников СССР и до 1976 года занимался художественной деятельностью в Советском Союзе.

В 1976 году Неизвестный эмигрировал в Швейцарию, а в 1977 году переехал в США (Нью-Йорк).

Спустя год после эмиграции Неизвестный уже неплохо освоился в Нью-Йорке, хотя сам говорил, что чувствует себя на Западе "ребенком". В1977-м году скульптор выступил с речью на презентации выпущенной в Швейцарии книги советского писателя и ученого Александра Зиновьева "Зияющие высоты". Запись этого выступления сохранилась в архивах Радио Свобода.

После распада СССР возвращался и работал в России. В 1996 году Неизвестный закончил монументальное, высотой в 15 метров, произведение "Маска скорби", посвящённое жертвам репрессий в Советском Союзе. Эта скульптура установлена в Магадане. Он также является автором многих других известных практически каждому россиянину скульптур – например, статуэтки телевизионной премии "Тэфи".

В 2005-м году, вскоре после его 80-летия, с Эрнстом Неизвестным беседовала в Нью-Йорке журналист, автор газеты "Новое русское слово" Майя Прицкер.

– Как вы вообще пришли к скульптуре, что, в первую очередь, вас сформировало как скульптора?

– Самое интересное, что очень рано я начал рисовать и лепить. Моя мама вспоминает, что я лепил из хлебного мякиша различных существ, рыцарей и, даже кентавриков. А когда моя тетка возмутилась, потому что то время не было богатым, но мама сказала: "для моего сына искусство важнее пищи".

– Какая умная мама!

– Во всяком случае, романтичная.

– Что вас сформировало как скульптора, каким вы сейчас являетесь?

– Могу вам сказать одну вещь, которую я потом, позднее, понял. У Юнга есть такая теория - коллективное бессознательное, смысл которой в том, что всякие архаические образы живут у нас в коллективном сознании, так что мы иногда знаем больше, чем знаем. Меня формировала моя фантазия. И уже позднее, я с удивлением узнал, что я повторяю многие архетипы, которые есть в различных искусствах, но которые я не видел вокруг себя. То есть в искусстве эскимосов, в мексиканском искусстве, в русском народном искусстве. Это совмещение практически в жизни не виденного совместимого - человека и зверя, многоголовых существ, например, в буддизме или в индуизме. Я с удивлением это узнал. Но, в действительности, меня называли модернистом и ругали за модернизм. Я никогда себя модернистом не считал, потому что моим любимым искусством является древнее искусство. Я исходил из классики. Трансформировал эту классику с потребностями моего чувства, а не моды. Но, конечно, использовал современные элементы - как кубофутуризм. И я постарался объединить, поженить модерн с классическим искусством.

– Бронза и камень. Вы работаете с обоими материалами. Что дает вам каждый из них?

– Бронза дает свободу. Потому что сама технология бронзы изумительно подвижна и трепетна. Итальянский скульптор Мансу даже мог отлить цветок, настолько бронза трепетна. Любое твое дыхание, движение, прикосновение пальца или стейка может быть воспроизведено в бронзе. Камень всегда меня привлекал и до сих пор привлекает, просто сейчас я с ним не работаю, по практическим причинам. Хотя не так давно вырубил два четырехметровых тотема в карарском мраморе. Камень поразителен тем, что это одушевленное существо, это спящая душа скульптуры внутри глыбы. Ты вступаешь в единоборство с этой стихией, и враждебной, потому что это твердо и жестко, потому что требует и физических усилий и нравственного контроля, внутренней дисциплины, чтобы не испортить, и, одновременно, невероятно дружелюбной, ласковой, светящейся, обладающей, буквально, душой. У меня к камням отношение трепетное, как будто это диалог, если не с живой душой, в смысле животного и человека, то с душой стихии, природной стихией. Недаром горы дышат, светятся. Горы это мистическое чудо. Камень мистичен уже от природы.

– Что вы пережили, когда оказались на Западе? Что вас поразило, что вы чувствовали, кем вы себя чувствовали, каким вы себя чувствовали?

– Я себя чувствовал, с одной стороны, очень обласканным. И я до слез был тронут после злобы, угнетения, недоверия, клеветы, лжи и насилия, которые я испытал в России. Я даже как-то плакал. Никогда не забуду. Когда я был в Женеве, я пошел на урок французского языка и там была прелестная молодая девушка, которая учила нескольких эмигрантов. И когда она приседала передо мной, всей душой хотела объяснить, рисовала, чтобы я что-то понял, и все это бесплатно... У меня вдруг слезы на глазах навернулись. В России никто, кроме близких и любимых, не был так чуток, внимателен и отзывчив. Я подумал: "Боже мой, за что? Я для них еще ничего не сделал!". Я был обласкан, когда приехал. Энди Уорхолл, Ростропович, Солсбери - все меня ласкали и обращались со мной, как с почетным гостем и как с ребенком. Тут они были правы. Я в действительности был ребенком, потому что все это страшно угнетало. Надо было учиться ходить, все не то. По телефону звонишь - другой звук, чем в России. Останавливаешь такси, которое зажжено потому, что оно занято, а оно свободно. Каждый жест, простой жест... даже как пиво открывать. Пиво я открывал зубами в России, иной раз. Это даже было особое лихачество. Здесь я зубами попробовал - челюсть свернешь. У меня до сих пор такая растерянность. Все-таки, я читал лекции по философии искусства, по изобразительному искусству, по анатомии в Колумбии, в Гарварде, во многих [университетах]. И как-то у меня слова сочетались, меня понимали, задавали вопросы. А сейчас если я пойду в магазин, то я не знаю, как называются 99% предметов и никак не могу запомнить. Я не могу этого держать в голове. Я себя чувствую абсолютно второсортным человеком.

 

– Тогда все-таки, вернемся к творчеству и к общей творческой ситуации. Я сейчас процитирую вас. Когда-то вы сказали одному западному корреспонденту, находясь еще в России: "В 60-е годы (после того знаменитого скандала с Хрущевым) у меня не было заказов, но были надежды". "Сейчас у меня есть заказы, но нет надежд" - это вы сказали в 70-е годы. Какую формулу вы бы вывели сейчас?

– Сейчас у меня есть заказы и есть надежды. Вот и вся формула.

Писатель и постоянный автор Радио Свобода Александр Генис так говорит о Неизвестном: "Эрнст Иосифович, наверное, - самый известный обитатель русской Америки. Во всяком случае, он так органично вошел в пейзаж, что я не могу себе представить нашу Америку без его работ, без его выставок, без встреч с ним. Человек неукротимого темперамента, мужества и обаяния, художник могучего дарования и трудолюбия, мыслитель ренессансного кругозора, Неизвестный производит оглушающее впечатления на каждого, кому повезло его встретить".

svoboda.org

0

Naujausi

Paieškos rezultatai

20180218

Įkelk naujieną

Nuotraukos
Nuotraukos
Kelkite nuotraukas tiesiai iš kompiuterio arba spauskite pridėti nuotrauką/as
Nuorodos į audiovizualinę informaciją
Autorius